Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Глава 17
Чешир мурчал на стуле, и звук держал меня на поверхности.
Я сидел за столом и смотрел на конверт из папки Карловой. Полтора миллиона наличными — толстый, плотный, с купюрами, которые я пересчитал и убрал обратно. Конверт лежал рядом с блокнотом, и от него шло давление, знакомое каждому, кто держал в руках сумму, требующую решения.
Я мысленно вернулся к Якову и его цифрам — сто пятьдесят тысяч в месяц при минимальном штате, двести с поваром. Полтора миллиона хватит на десять месяцев, плюс ремонт первой очереди. Отвезти ему деньги — он запустит крышу, бойлерную, вернёт кого-то из бывших слуг.
Я открыл банковское приложение — два миллиона сто на счету. Деньги за ячейку отца, наследство, которое банк разморозил после оформления документов. Формально они мои, но для полного доступа нужно было ещё раз заехать в отделение, подписать активацию и привязать счёт к новой карте. Ещё одно дело в завтрашнюю колонку.
Я прикинул зарплатную ведомость — раскладывать расходы по строчкам меня научили ещё на офицерском жалованье.
Женя. Ксюша подняла эту тему утром, когда мы ехали в банк оформлять баронский счёт. Сказала между делом, глядя в окно — «Женя опять отказался от денег, ты в курсе?» Я был в курсе. После дела Змеевских я предложил ему долю, и он отмахнулся. А по дороге в банк сам рассказал — «Ром, у меня доставки прилетают, перегонки есть, мне хватает. Лучше ты развивай бизнес, офис открой нормальный, найми кого-нибудь толкового». Доставки. Перегонки. Мелкий ремонт. Заказы прилетали ему подозрительно вовремя и подозрительно удобно — от людей, которых он толком не знал, с коробками, в которых лежал один болтик или пакет документов на три листа. Я вспомнил ужин у его родителей — Александр Фёдорович и Любовь Васильевна за столом, и как они смотрели на сына, и как мать касалась его руки каждый раз, когда он протягивался за хлебом. Любовь этих двоих к единственному наследнику была видна из космоса. Доставки и перегонки шли от отца — через промежуточные контакты, через подставных людей, мелкими суммами, чтобы не задеть гордость сына, который ушёл из дома и сказал «я сам». Женя либо не замечал, либо делал вид. Ноль в моей ведомости.
Ксюша. Тридцать пять тысяч в месяц, наличными. Статья закрыта — ушла к Демиду. Она в то же утро, в машине, ещё долго ворчала — мол, так нельзя, люди должны получать деньги за работу, и Женя делает глупость, и я должен настоять. Я не настоял. Сейчас жалел об этом, хотя и не мог сказать точно — о чём именно.
Соня. Канцелярская зарплата, моих расходов ноль. По делу Змеевских она работала со мной, и я предлагал ей пять процентов от гонорара. Отказалась. Гордая — как и Женя, только по другой причине. Сказала, что принимать деньги от человека, к которому она прикреплена как представитель Канцелярии, будет выглядеть как взятка. Что это поставит под вопрос её объективность, и если кто-то узнает, ей придётся объяснять, почему она скрывала финансовые отношения с подопечным. Я понимал её логику, но от этого моя ведомость чище не становилась. Мне нужен был её номер, скорее всего Женя тоже наверняка обменялся с ней контактами, пока они вместе искали меня по городу. Записка в блокноте — «Соня — спросить номер у Жени».
Я подвёл итог — полтора миллиона от Карловой отдаю Якову, два на счету — моя подушка, как только активирую.
Я откинулся в кресле и потёр лицо ладонями. Кожа пахла кофе и дешёвым мылом из туалета в конце коридора — единственного на весь этаж, с текущим краном и лампочкой, которая мигала при каждом спуске воды. Через месяц мне стукнет двадцать один, и я до сих пор работаю в здании, где в сортире мигает свет.
Я оставался один. Помощницы нет, представителя Канцелярии нет. Теперь мне предстояло одновременно тянуть детектива, секретаря, бухгалтера и координатора, и каждая из этих ролей в прошлой жизни лежала на отдельном человеке, который получал за это зарплату.
А ведь Демид теперь знал всё, что знала Ксюша. Мои привычки, мысли, маршруты. Живая, обиженная информация, которая сейчас сидела в кабинете Мариарцева. Эта мысль лежала на дне желудка тяжёлой рыбой, и я старался не шевелить её — бесполезно, Ксюша ушла, и рыба осталась.
Я мысленно расставил завтрашние дела в колонку. Бутики Карловой — обойти серпуховскую точку. Номер Сони — спросить у Жени. Деньги Якову — отвезти конверт. Перезвон Кате — она ждала, и молчать дольше суток было нехорошо. Камеры в поместье — проверить зоны покрытия и записи. Колонка получилась длиннее, чем день, и я понял, что выбирать между ними — роскошь, которую моя ситуация позволить не могла.
Пришел вечер, и за окном солнце уже село. Я посмотрел в окно, небо над Серпуховом стало тёмно-синим, с розовой полосой у горизонта, и фонари зажглись, жёлтые, тусклые.
Я прикидывал два варианта, и каждый тянул в свою сторону.
Поехать в поместье. Разобраться с камерами — четыре монитора в кабинете подключены к системе, но я уехал оттуда, так и не проверив, какие зоны покрыты и какие камеры живые. Отдать Якову конверт, обсудить ремонт. Посмотреть записи.
Или поехать домой. Зайти в магазин. Десять банок пива, холодных, запотевших. Диван. Первая банка. Вторая. И так, пока этот день не размоется в тёплое гудящее пятно.
Тело голосовало за второй вариант громко, всеми суставами. Рёбра остаточно ныли после арены — справа, где Бык попал локтем, и при глубоком вдохе внутри что-то щёлкало, мелко и противно, как надломленная пластиковая линейка. Пальцы правой руки как будто до сих пор саднили от ожогов — кожа давно стянулась, но каждый раз, когда я сжимал кулак, мне казалось, что мне надели перчатку на размер меньше. Я заметил, что кручу в пальцах ручку — не пишу, просто кручу, старый рефлекс, когда мне нужно было чем-то занять руки, чтобы не сжимать их в кулаки.
Три дня назад меня похитили. Арена. Двое убитых. Ожоги.
