Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

Ксюша смотрела на конверт с гербом. Я видел, как за её глазами идёт работа — расчёт, взвешивание, внутренний спор между решением, которое она уже озвучила, и новой информацией, которая это решение подрывала. Демид тоже смотрел на конверт, и его лицо осталось каменным, но по правой руке, лежавшей на колене, прошло микронапряжение — пальцы чуть сжались, на секунду, и разжались обратно. Он не ожидал, что у меня будут Карловы. Он считал мои ресурсы и ошибся в калькуляции.

— Раз увольняешься, — продолжил я, переводя взгляд на Ксюшу, — твоя доля остаётся в агентстве. Мы договаривались на берегу. Процент от дел, в которых участвуешь. Уходишь — процент остаётся здесь. Честно, по-нашему.

Она молчала. Пять секунд. Десять. Я видел, как она грызёт себя изнутри, как руки на столе сжимаются в кулаки и разжимаются, как взгляд мечется между конвертом и мной, между деньгами и решением, между тем, что она хочет, и тем, что она уже сказала вслух, превратив мысль в обязательство.

— Нет, — сказала она наконец. Голос сухой, как треск. — Я решила.

Я кивнул, давая ей договорить, потому что прерывать человека в момент объявления об уходе означало дать ему повод перейти в режим обороны. Там работает что-то другое. Обида, гордость, страх показаться слабой, потребность доказать, что она может уйти, когда захочет, и никто, даже деньги Карловых, её не остановит. Я знал этот механизм. Видел его в десятках допросов, переговоров и семейных драм, где люди уничтожали собственные позиции, лишь бы не выглядеть теми, кто передумал.

— Я тебя уговаривать не буду, — сказал я, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я чувствовал, потому что внутри что-то саднило, где-то между рёбрами, в месте, которое я запретил себе трогать. — У нас уговор с первого дня. Помогаю, не держу, не сдаю. Хочешь уйти — уходи. Ты свободный человек.

Тишина повисла между нами, и в ней я слышал, как скрипит его стул под весом тела, чуть-чуть, на грани слышимости. Знал, как человек, который двадцать лет читал людей по микродвижениям, — она ждала, что я скажу «останься». Одно слово, которое изменило бы всё. Одно слово, которое показало бы ей, что она важна, что её уход задевает, что я хочу, чтобы она осталась. Она ждала его с той отчаянной, молчаливой надеждой, которая горела в её глазах ярче злости и обиды вместе взятых.

Я не сказал. Хватит играть в эти качели. Она взрослый человек, и если она приняла решение на основании предложения мужчины, который переставляет стулья в чужом офисе, это её право. Я мог уговорить. Мог надавить. Мог вытащить козырь, которого она не ожидала — рассказать про склад, про опасность, про то, что мне нужен рядом человек, которому я доверяю. Но уговаривать значит удерживать, а удерживать значит отнимать у неё право на ошибку, которое принадлежит ей так же, как право на успех.

Ксюша стояла за столом ещё три секунды. Я смотрел, как её лицо менялось — решимость ломалась, под ней проступала обида, под обидой — боль, и всё это длилось так быстро, что неподготовленный человек увидел бы просто молчание, а я видел крушение, маленькую частную катастрофу, развернувшуюся в трёх метрах от моего стола.

Она всхлипнула, и я услышал этот звук — резкий, короткий, как если бы внутри неё что-то лопнуло. Отвернулась, рванула куртку с вешалки, сбив при этом журнал на пол, и пошла к двери, и её шаги были быстрыми и жёсткими, как у человека, бегущего от разговора, который пошёл совсем туда, куда она не планировала.

Дверь захлопнулась. Звук прокатился по офису и увяз в стенах, оставив после себя тишину, в которой было слышно, как внизу бабка с паяльником что-то объясняет Серёге сквозь перегородку.

Мы с Демидом остались вдвоём, и я почувствовал, как тишина, оставшаяся после Ксюшиного хлопка, оседает на стены. Ну и Чешир на подоконнике, но Демид понятия не имел, что кот считается.

Демид не двигался. Сидел на своём переставленном стуле, нога на ногу, руки свободно лежат на бёдрах, и смотрел на меня с выражением, которое при другом освещении можно было бы принять за сочувствие. Но я видел его глаза — светло-серые, ровные, как зимнее озеро, — и в них не было сочувствия. Там был расчёт. Чистый, аккуратный, разложенный по полочкам.

— Ты жёсткий, — сказал Демид. Констатация, без одобрения и осуждения.

— Нет, — ответил я. — Просто не торгую людьми.

Укол прошёл мимо. Или не прошёл, но Демид не показал. Он чуть наклонил голову вбок, рассматривая меня с тем же спокойным интересом, с которым энтомолог изучает жука.

— Ты мог её остановить, — сказал он. — Одним словом.

— Мог. И она бы осталась. И через неделю мы были бы ровно в той же точке, только злее. Знаешь, чем отличается решение от просьбы? Решение человек уносит с собой и живёт с ним. Просьба — это то, что ты кладёшь на чужой стол и ждёшь одобрения.

Демид помолчал. Три секунды. Потом встал — одним движением, плавно, без рывка, тело собралось и выпрямилось, и я снова отметил, как он двигается: экономно, точно, каждый жест на своём месте. Такие движения вырабатываются годами тренировок или годами жизни в среде, где лишний жест стоит дорого.

— Ты интересный, Крайонов, — сказал Демид, застёгивая верхнюю пуговицу рубашки, которая, оказывается, была расстёгнута. Жест «ухожу», маркер перехода из зоны комфорта в режим улицы. — Отдал человека, чтобы доказать принцип.

— Я никого не отдавал. — Я не повысил голос, потому что Демид работал на провокацию, а провокации кормятся эмоциями. — Она ушла сама. И ты это знаешь лучше меня, потому что ты её к этому готовил.

Он усмехнулся. Первый раз за весь разговор — маленькая, контролируемая усмешка, которая тронула только рот и не поднялась к глазам.

— Готовил? — переспросил он. — Я предложил условия. Она взвесила. Приняла. Рынок труда, Крайонов. Свободные люди, свободные решения. Ты сам только что об этом рассказывал, красиво.

Я промолчал. Не потому, что нечего было ответить — аргументы в голове выстроились очередью, каждый со своим калибром, — а потому, что продолжать этот разговор означало играть на его поле. Демид хотел диалога. Хотел обмена уколами, хотел, чтобы я раскрылся, показал, где болит, дал ему информацию, которую он мог использовать позже. Молчание было лучшим ответом, и я использовал его, как щит.

— Счастливо, — сказал я.

Демид направился к двери. Остановился на