Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович
Ксюша стояла за своим столом. Короткая юбка с разрезом, блузка расстёгнута на пуговицу больше обычного — я это заметил мгновенно, автоматически, как замечал любое отклонение от привычного рисунка, и моё внимание зацепилось за эту деталь, прежде чем мозг решил, важна она или нет. Важна. Ксюша одевалась в офис одинаково каждый день — удобно, резко, с границами. Сегодня границы чуть сдвинулись, и направление сдвига указывало на стул у окна.
Она посмотрела на меня, и я прочитал в её лице сразу несколько вещей одновременно — облегчение, раздражение, решимость и что-то, похожее на вину, спрятанную так глубоко, что она сама, вероятно, не считала это виной.
— Наконец-то, — сказала Ксюша, и голос у неё звучал ровнее, чем ситуация заслуживала. — Садись. Мне нужно серьёзно поговорить.
Я посмотрел на неё. Посмотрел на Демида, который не встал, не кивнул, не поздоровался — сидел и наблюдал за мной с выражением человека, оценивающего товар на прилавке. Посмотрел на переставленный стул. Подошёл к своему рабочему столу, положил папку Карловых, опустил Чешира на столешницу, сел в кресло и откинулся назад, вытянув ноги под столом.
Чешир спрыгнул с моего стола на подоконник, прошёл мимо горшка с полумёртвым кактусом и улёгся, демонстративно повернувшись спиной к Демиду, и я почувствовал через связь волну презрения — густого, кошачьего, бескомпромиссного.
— Я увольняюсь, — сказала Ксюша.
Я выдержал паузу. Три секунды, как учили — достаточно, чтобы собеседник начал нервничать, но недостаточно, чтобы молчание стало враждебным.
— С чего вдруг? — спросил я.
Ксюша выпрямилась за столом, сцепив руки перед собой — жест, который я видел у неё в моменты, когда она говорила то, в чём до конца не была уверена, но отступать уже не собиралась.
— Демид предложил работу. Хорошие условия. Стабильная зарплата, офис, перспективы. Настоящая должность с названием, от которого не нужно краснеть, когда спрашивают «а чем ты занимаешься?»
Я молча кивнул, давая ей договорить, потому что прерывать человека, который объявляет об уходе, значит дать ему повод остаться в режиме обороны. А мне нужна была правда, и правда обычно приходит после третьего предложения, когда заготовленный текст заканчивается и начинается то, что человек чувствует на самом деле.
— Ты пропадаешь, Рома. — Голос стал тише, и заготовка кончилась. — Ты уезжаешь к Карловой и не говоришь когда вернёшься. Тебя нет полдня. Я звоню — ты не берёшь. Пишу — ты не читаешь. Я сижу здесь одна, в пустом офисе, и не знаю, ты работаешь или лежишь в канаве.
Я мог бы рассказать ей про склад, про хомуты, про бочку с кислотой и четыре миллиона. Мог бы сказать, что телефон лежал в кармане куртки, пока я сидел привязанным к стулу в помещении, от которого несло химикатами. Мог бы объяснить, почему задержался, и дать ей контекст, в котором её обида выглядела бы справедливой, понятной и объяснимой.
Мог бы. Но не стал. Потому что оправдания в ситуации, где человек уже принял решение, работают как бензин на огонь, усиливают горение и дают иллюзию, что ты пытаешься его потушить.
— Понял, — сказал я. — Что ещё?
Ксюша моргнула. Она ждала возражений. Ждала «подожди, давай обсудим», ждала вопросов «зачем тебе это?», ждала какого-нибудь признака того, что её уход меня задевает. Я видел это по её глазам, по крошечному расширению зрачков, по микродвижению бровей, которое читалось как разочарование, быстро прикрытое возвращением в режим холодной решимости.
Демид подал голос. Я ждал этого — он сидел слишком долго, контролируя себя, чтобы не вступить раньше, и его молчание было таким же продуманным, как переставленный стул.
— Давай будем честными, Крайонов. — Его голос прозвучал ровно, без нажима, как финансовый отчёт. — У неё хорошо получается с документами. Я провёл собеседование, результат меня устроил.
Я посмотрел на него — прямо, в глаза — и позволил себе улыбку. Не широкую, не весёлую. Ту, от которой люди обычно начинали чувствовать, что разговор движется туда, куда они не планировали.
— Знаю, какое собеседование. Обычно они указываются, в разделе «дополнительные мероприятия».
Ксюша покраснела, и я видел, как краска шла от шеи вверх, по скулам, до ушей — быстро, ярко, как включили лампу под кожей. Но взгляд не отвела. Стояла за столом, сжав челюсть, и краснота горела на её лице рядом со злостью, как два пожара, перетекающих друг в друга.
Демид не дрогнул. Ни мускулом, ни голосом, ни паузой. Профессиональный самоконтроль, который я видел в людях, натренированных на подавление реакций — у оперативников, у переговорщиков, у карточных игроков.
— У тебя два с половиной заказа, — сказал Демид, проигнорировав мою подколку так, будто я произнёс рецепт шарлотки. — У меня работы больше. Платить могу больше. Арифметика.
— Арифметика, — повторил я, пробуя слово на вкус. — Интересное слово для ситуации, где ты пришёл в мой офис, переставил мебель, провёл собеседование с моей сотрудницей и ждёшь, пока я вернусь, чтобы оформить кражу в мою физиономию. Арифметика. Красиво.
— Кражу? — Демид чуть приподнял бровь. Один миллиметр. Контролируемая реакция, рассчитанная на то, чтобы я увидел удивление и поверил. — Ксения — свободный человек. Она имеет право выбирать, где работать. Я предложил условия. Она согласилась. Где здесь кража?
Я откинулся в кресле и посмотрел на папку Карловых, лежащую передо мной. Кремовая обложка, тиснёный герб — лев, держащий меч, и девиз на латыни, который я пока не удосужился перевести. Внутри папки помимо документов по бутикам лежала оплата. Полтора миллиона рублей. Расчёт Виктории Евгеньевны за последнее дело, вручённый до визита на склад, до газа и хомутов.
Я открыл папку, достал конверт с деньгами и положил на стол, видимой стороной к Ксюше. Она увидела герб Карловых на обложке, и я зафиксировал, как что-то сдвинулось в её лице — зрачки расширились на долю секунды, линия рта смягчилась, и по всему корпусу прошла волна, похожая на сомнение, тяжёлая, медленная. Герб Карловых означал серьёзные деньги. Серьёзные связи. Серьёзное будущее агентства.
— С финансами у агентства другая история, — сказал я. — Карловы рассчитались. За дело полностью. Полтора миллиона. Бутики —
