Рассказы 39. Тени демиургов - Сергей Пономарев
– …и подумала принцесса шведская, – продолжал сказывать он равнодушно, – «Не хочу морковную каку, хочу каку сливочную!»
– Что, прости? – поперхнулся пришедший в себя конь.
– Что, прости? – удивленно отзеркалил услышанное Семен. Его взгляд запоздало метнулся от тортика к коню, а затем на застывшую с блюдцем в руках Васю.
Забыв про десерты, несправедливо поделенные, Семен высказал обеспокоенное «мау» и схоронился в рюкзаке.
В его недрах он стал безмолвным свидетелем ссоры, что закончилась проклятиями злобными да звоном блюдечка разбитого.
9. Не было бы счастья…
Смеркалось. Я медленно брела вдоль высоких стеклянных остановок через дорогу от вокзала Уппсалы. Снегопад закончился, и теперь о нем напоминали лишь пухнатые белые шапки на крышах да ручьи, стекающие по теплым дорогам в ливневки.
Миссия по возвращению смерти Кащеевой провалилась. Без блюдечка мои шансы отыскать треклятую утку стремились к нулю, так теперь еще и полиция в любой момент с арестом нагрянуть могла. В том, что Йохан на меня нажалуется, я не сомневалась. От бессилия хотелось плакать.
– Вась… Ты прости меня, Вась, – донесся из рюкзака на груди приглушенный голос Семы. – Запамятовал я, что взгляд опускать не должно. Аль, может, торт окаянный попутал. Вкусный торт, видать. Но ты прости меня, Вась! Я не хотел дурного.
Со вздохом я развела бегунки на молнии в стороны. Сема тут же высунул голову наружу, и я ласково его погладила.
– Да ладно, Сем, я сама виновата, что против правил пошла. Думала, так быстрее будет, а теперь вон оно как обернулось. – Я снова вздохнула и остановилась, не дойдя пары шагов до пешеходного перехода. – Ну и ладно. Папка мой и без смерти проживет нормально. Какая ему разница, в каких краях она летает? Шведы вот точно не отловят. А что люди болеют – так я все, что могла, сделала. Эх, знать бы только, как с начальством теперь объясниться. О! Скажу им, что мудрости не хватило. Вот. А то достали: «Василисушка, помоги! Василисушка, на тебя последняя надежда!» Тьфу на них. Не хочу так больше.
– Вась, но тебе ведь нравится последней надеждой быть. И всех выручать тоже нравится.
Я таки не выдержала и расплакалась.
– Нравится, Сем. Очень. Да только что мне теперь делать? – Я попыталась утереть глаза, но слезы продолжили заволакивать взор. – Блюдечко Йохан забрал. А я, если прямо сейчас не уеду, завтра в тюрьме окажусь!
– Я думал, блюдечко разбилось.
– Нет, Сема, то чашка была.
– Так может… – начал было Сема, но замолчал и настороженно повел черными ушами.
Мне тоже почудился очень странный звук: будто лошадь по улице галопом мчится. И звук этот почему-то быстро нарастал. Я крутанулась на пятках. Мимо, сверкнув голубыми глазами, пролетела утка. А по проезжей части вдоль тротуара, ритмично зависая в воздухе, бежал…
– Батюшки, и правда конь! – охнул Сема и спешно скрылся в рюкзаке.
Мое оцепенение спало, стоило серому жеребцу остановиться и фыркнуть призывное «забирайся». Я перекинула рюкзак с котом за плечи, подбежала к гладкой лошадиной бочине, положила руку на загривок и… спустя мгновение выдала растерянное:
– Как?!
За гриву я схватиться, конечно, могла, но умением прыгать на высоту собственного роста не обладала, а утка меня ждать явно не собиралась. В панике оглядевшись по сторонам, я приметила на краю остановки короб с гранитной крошкой и бегом влезла на него. Йохан мой план оценил, подошел ближе, и спустя позорное мгновение я неслась верхом по вечерним улицам Уппсалы за стремительно удаляющейся птицей.
– Придумай! Что-нибудь! Я ее почти не вижу! – прерываясь на тяжелое фырканье, проорал Йохан подо мной.
– Я пытаюсь!
Пыталась я не свалиться. Задубевшие пальцы, вцепившиеся в темную гриву, слабо спасали от скольжения по бокам нэккена.
– Сороки на дереве по правую сторону, – комментировал за моей спиной Сема. – Улетели. Горлица на фонаре. А, проехали… Вась, да накажи уже какой-нибудь пернатой ее сбить. О, галки! О, машина! Машина, говорю! Тормози!
Послышался визг шин. Под басистое «ма-а-ау!» меня мотнуло влево, потом вправо. Йохан заржал и встал как вкопанный. Я полетела вперед, в кувырке сбила что-то громко крякнувшее и с шумом ляснулась об… Обжигающая боль пронзила тело. Я вскрикнула и подавилась полившейся в горло водой. Хаос мыслей застлала чернота ужаса.
Я тонула…
Резко меня дернуло вверх и приложило боком обо что-то твердое. Перекатившись на живот, я шкрябнула пальцами по земле, усыпанной мелкими камешками, приподнялась. Под раздирающий горло кашель из меня полилась вода. Но я дышала! Я могла дышать!
– Жива! Живехонька! – орал на фоне Сема.
Руки подкосились, и я вновь упала на землю. Сил не осталось. Болело все. И очень хотелось спать.
Под потолком средь деревянных балок перекрытия вилась мигающая теплым светом гирлянда из бумажных шариков. На единственной тумбочке у окна горела небольшая лампа с мелкими цветочками на плафоне. Укутавшись в одеяло и шерстяной плед, я сидела на кровати в маленькой мансардной комнате отеля. Рядом, на мягкой сидушке плетеного кресла, свернувшись клубочком, лежал Сема.
– Я не виноват, не виноват, – сквозь сон бормотал он. – Это все конь, конь…
По телу спазмом прокатилась дрожь. Принятый часом ранее горячий душ помог согреться, но не успокоиться.
«Все обошлось, – медитативно повторила я про себя. – Все обошлось».
Я благодарила судьбу за то, что рюкзак оказался открытым и Сема вывалился из него до того, как я влетела в воду. Я благодарила судьбу за то, что с нами был Йохан и он без промедления пришел мне на помощь. Я благодарила судьбу…
В дверь постучали, и чуть погодя в комнату протиснулся ни́ссе – местный домовой. Ростом он был с тумбочку, носил серый кафтан, красный колпак и пышную, белую, словно вата, бороду. Молча он водрузил на пустующую кровать стопку высушенной одежды, преимущественно моей, и светлый короткий парик, а затем растворился в воздухе. Снова раздался стук, и теперь в комнату вошел лысый Йохан с двумя стаканами кофе в картонном капхолдере и с пакетом обещанных суши. Он поставил покупки на подоконник, повернулся ко мне:
– Ну как успехи?
Я с трудом оторвала взгляд от его гладенькой макушки и посмотрела на блюдечко, которое бессознательно покачивала в руках все это время. Оно было черно, как сажа.
– Без изменений, – покачала я головой. – Что-то не так, но я не могу понять, что именно.
