Рассказы 42. Цвета невидимки - Александра Разживина
– Голубой, как край облака.
Маркус удивленно посмотрел на небо. Облачка были пушистые, а их тонкие края – в самом деле, бледно-голубые, потому что небо просвечивало за ними.
– Хм! – издал Маркус. – Допустим… А еще?
Снова пауза. И не страшно ему заставлять Маркуса ждать! Хотя, наверное, страшно, просто Маркус не видит испуганного лица. Это была немного неожиданная мысль.
– Если милорд позволит… то яблони в цвету, – произнес слуга. – И рядом белая, фиолетовая и светло-розовая, ра-разные цветы… – опять он запнулся. – И это похоже на булку со сметаной и с вареньем. Смородиновое варенье то есть…
– Хорошо, – растерянно сказал Маркус.
Это в самом деле было совсем неплохо. К тому же слугу надо было хоть немного подбодрить, а то язык у него заплетался.
– А еще что-нибудь? – спросил Маркус.
И поймал себя на том, что уже не столько ищет вдохновения для коррекционного цветового слоя, сколько любопытствует.
– Ваши глаза, милорд, они похожи на серый хлеб с медом.
– Как-как?
Слова, еще достаточно сдержанные, слетели с губ, и только после этого Маркус в полной мере осознал непозволительность сравнения. Он никогда не пробовал этот серый хлеб, но видел его: неприглядная еда простонародья.
– Б-белый хлеб! – выпалил слуга. – С миндалем! М-милорд, я… ог-говорился…
Голос у него так дрожал, будто невидимка трясся на телеге по самой разбитой дороге. Маркус раздраженно нахмурился, вслушиваясь в эту несуразную речь… и расхохотался.
Ивовое кресло скрипнуло от резкого движения. Пара малиновок взлетела с липовых веток.
– Милорд? – выдохнул невидимка едва слышно.
Голос раздался чуть ниже, чем прежде: наверное, слуга сгорбился.
– Глаза как белый хлеб! – воскликнул Маркус, еще смеясь. – С миндалем! Я у тебя кто, дорогой? Белоглазая чудь?
– М-милорд выглядит чудесно…
Маркус прервал эту лесть, резко мотнув головой. Разумеется, он не знает про «белоглазую чудь». Маркус сам про нее вычитал в книге леди де Вержи, увлекавшейся славянскими мифами, и в голове засело это странное выражение… Хвалить красоту Маркуса слуге тоже не пристало – ну, ему ли о таком судить? – так что он либо совсем дурачок, либо с перепугу… Как бы то ни было, лорд Сент-Клэр счел бы совершенно необходимым завершить на этом разговор, да еще угостить наглеца кнутом. Да, а Маркусу отец сказал бы… ничего? Не разговаривал бы с ним до именин…
Кулаки почему-то сжались. Что это, в конце концов, за нелепица? Он не волен выбирать, как обращаться со слугой?
Голосок внутри подсказывал, что Маркус лукавит, распаляя свое негодование. Маркус оглянулся на дом: в окнах никого. Лорд Сент-Клэр не гуляет долго – он, без сомнения, уже вернулся по другой тропинке. Пропали даже садовые ножницы, которыми высокий невидимка подравнивал лавандовые кусты.
Маркус набрал воздуха в грудь и повелел, указывая на второе, пустовавшее ивовое кресло:
– Сядь.
– Зачем?! – Такой ужас прозвучал в голосе слуги, словно на стуле лежала не подушка в зеленом льняном чехле, а тропическая змея.
– Садись. А то, я так слышу, ты там стоишь в каком-то полуприседе.
– Если м-милорду угодно…
Второе кресло тихо скрипнуло, и край подушки примялся.
– А теперь… – начал Маркус и вздрогнул от внезапного звука: на пруду лебедь захлопал крыльями. Успокойся. – А теперь объясни, почему ты сказал про мед и серый хлеб. Не надо выдумывать про белый: он не подходит по цвету.
Теперь слуга оказался еще ближе – и было слышно, как он сглотнул.
– Когда солнце, то у вас гла-гла-глаза…
– Ну?
– Они как мед тогда. А если солнце не светит, то…
– У меня же не серые глаза.
– Хлеб тоже не совсем серый.
Голос невидимки почти сошел на нет. Он даже не добавил «милорд»: считал, может быть, что этим дело уже не поправишь. И в самом деле, разговор был совершенно дикий… Но вместе со страхом Маркус ощутил странное удовольствие. Это чувство было похоже на то, когда пускаешь лошадь в галоп.
– Хорошенькое у тебя воображение, – рассудил он вслух, словно бы ничего особенного не происходило, – выдумал даже, как будет без солнца…
– Я не выдумал, милорд. С вашего позволения.
Как это? С тех пор как Маркус вышел в сад, солнце не скрывалось ни на минуту. Хлопковая подкладка жилета нагрелась, и сахарная пудра на круассанах, лежавших в фарфоровом блюдце, превратилась в липкую корочку.
– Я ведь вас видел раньше, милорд.
– А!
Еще одна сомнительная реплика… Хотя, вообще-то, как раз за нее невидимку не упрекнешь. Они не должны давать знать о себе – но никто никогда не говорил о том, чтоб слугам нельзя было смотреть на господ. Для того благородные и рождаются зримыми, чтоб явить миру достоинство и красоту по воле Божьей. И все-таки немного неловко узнать, что кто-то наблюдал за тобой, а ты и ведать не ведал.
– И что? – спросил Маркус с нарочитой небрежностью. – Видел что-нибудь интересное?
– За вами интересно смотреть, милорд.
– За чем это?
Нет, все-таки слуга зарывается. Лорд Сент-Клэр проучил бы его.
– Я всегда смотрю, когда могу, – заговорил слуга смелее – должно быть, не замечая, как сощурился Маркус, – как вы играете с леди Мари. Или с кузенами, когда они приезжают.
– И что ж ты видишь?
– Вы такой веселый, милорд! Столько можете для них придумать! И никогда не обижаете младших, разве только ненароком.
Невидимка забылся вовсе, и голос его так прозвенел… Маркус поймал себя на том, что приоткрыл рот, и немедленно вернул лицу подобающее выражение.
Однако смущение закружилось внутри, путая мысли. И что это за разговор выдался? Раздражение исчезло, но теперь Маркус чувствовал что-то другое, почти такое же неуютное.
Разумеется, отвечать на симпатию слуги нелепо – глупее разве что прыгнуть в пруд прямо сейчас, поплавать с лебедями. Просто Маркус даже не знал, что среди слуг есть мальчишка его лет.
«Вы такой веселый, милорд… и никогда не обижаете младших…» Почему-то Маркуса затронуло, что слуга так сказал. Леди де Вержи тоже не раз благодарила Маркуса за то, как он добр к ее дочкам, и лорд Конрад сказал однажды… Но дома никогда не хвалили его характер. В лучшие дни лорд Сент-Клэр отмечал его ум. Леди Сент-Клэр, желая польстить ему, говорила с шутливым испугом: лорд Маркус держится на лошади совсем как дядя и, верно, тоже кого-нибудь убьет на дуэли…
Мысли метались, путаясь и теряясь, а слуга даже дышал неслышно. Только грубоватый
