Тыквенный латте для неприкаянных душ - Карла Торрентс

– Это не сработает, – одновременно возразили Шеви и Джимбо, сидя у костра и покуривая трубку.

Единственной, кто поддержал решение Клодин, была Пам, ведь методика спокойного диалога дала очень хорошие результаты в ее отношениях с красивой и наблюдательной Винни.

– Давай попробуем, – сказала фавна, – мы ничего не теряем.

Шеви и Клодин устроились в доме по соседству с таверной.

– Вам придется заделать несколько дыр, – заметила Пам, глядя на потолок. – Но здесь здорово. Овцам будет хорошо, загоны во дворе крепкие, а если приблизятся лисы или другие хищники, Винни предупредит нас: она всегда смотрит в окно, и ее будит даже самый тихий шорох.

Шеви молча кивнул, разглядывая свой новый дом.

– Главное сейчас – привлечь внимание путешественников, – высказала мнение Клодин. – Нужно анонсировать блюда, которые ты готовишь, завтраки, обеды и ужины; все, включая услуги, которые предлагает таверна, чтобы люди, знающие мрачные легенды об этой деревне, забыли о них.

– Было бы здорово расставить указатели на дорогах, – заметил Шеви, – чтобы голодные и уставшие торговцы приходили сюда. Я могу нарубить досок для знаков вдоль тропы, – предложил он.

– Я могу написать на них сообщение и проиллюстрировать какое-нибудь блюдо, это всегда нравится и привлекает, – добавил Джимбо.

– Все ваши идеи восхитительны, – улыбнулась Пам, – они мне очень нравятся.

– Отлично, – сказал Шеви. – Пойдемте спать, день был насыщенный. Завтра начинаем.

– Завтра начинаем. – Клодин взяла супруга за руку и улыбнулась брату и сестре на прощание.

Уже в постели, вдали от ночного холода, они обнялись под мягкими шерстяными одеялами и расслабились.

– Сегодня мы хорошо поработали, – сказала она.

– Да, – кивнул плотник. – Как ты себя чувствуешь?

– Отлично. Я довольна. – Она поцеловала его в щеку.

– Я рад, – ответил он взаимным поцелуем. – Если в какой-то момент почувствуешь усталость или недомогание, не стесняйся сказать мне.

– Не буду, – рассмеялась пастушка, – я никогда этого не делаю.

Он рассмеялся вместе с ней и погладил ее живот, который уже начинал немного округляться.

– Верно, – согласился он.

– Мне нравится это место, – сказала Клодин.

– Мне тоже. И эти двое – хорошие люди.

– И талантливые, – уточнила она. – Дело пойдет в гору. А ты что думаешь?

– То же самое, – ответил он, – но нам придется посмотреть, как все пойдет. Время покажет.

Клодин положила голову на грудь мужу и вздохнула.

– Ты, должно быть, совсем вымоталась. – Он задул свечу на прикроватном столике. Тепло от огня исчезло, и в спальне воцарился мягкий серебристый свет луны и океана. – Спим?

Но она потянулась выше, прижала губы к его губам, а затем поднялась к его уху.

– Еще нет, – прошептала она, лаская его мочку языком.

Час спустя они рухнули без сил и проспали до самого рассвета.

Пам вошла в свою комнату, скинула обувь и повалилась на кровать. Ей хотелось закрыть глаза и заснуть.

«Не расслабляйся», – приказала она себе.

Она побрела босиком до туалетного столика и уселась перед большим овальным зеркалом в золотой раме.

«Причешешься, соберешь волосы, умоешься, нанесешь свои снадобья и отправишься под одеяло. Это ненадолго, так что не засыпай».

Винни сидела у окна, вытянувшись, глаза были широко раскрыты; пройдет еще несколько часов, прежде чем она устроится у ее ног. Пам взяла пару полешек из плетеной корзины и бросила их в печку в левом углу, чтобы сохранить в комнате тепло. Она выполнила все пункты своего списка по уходу за красотой, легла в постель и закуталась в одеяло, как всегда, не выпуская из рук свою вышитую пеленку.

Она спала спокойно всю ночь, не храпя.

Ее пробуждение было менее приятным, поскольку почти забытый страх перед злым духом деревни вновь всплыл, когда она обнаружила размытое сообщение, написанное на запотевшем стекле. По затылку пробежал холодок, как всегда, когда ее охватывали дурные предчувствия, и легенды и ужасы ее детства ожили вновь: Пам умылась теплой водой и обнаружила буквы на зеркале.

«Доброе утро, Памьелина. Как спится в моей кровати?»

11. Стройка среди тайн

У меня никогда не было дара общения с людьми.

Мне всегда было трудно сближаться с другими, я никогда не наслаждался экстравагантными праздниками, которые мой отец с помощью множества слуг устраивал, чтобы забыть о своих горестях. С тех пор, как ушла моя мать, мне лучше одному. У нее действительно был талант устраивать исключительные вечера. Но ее нет уже очень давно. Нет и меня. С детства меня тянуло к чтению, архитектурным проектам, кулинарии, искусству и одежде.

По достижении нужного возраста я отправился в академию, куда по несправедливому обычаю могли попасть только юноши из обеспеченных семей – без учета способностей. Я думал, что впишусь там, но мои утонченные вкусы стали поводом для насмешек.

Мои товарищи развлекались, выдергивая из моего левого нагрудного кармана шелковые платочки, которые я тщательно и аккуратно укладывал туда, всегда до восхода солнца, чтобы не опоздать на уроки. Они высмеивали все, что считали слабостью, я убедился в этом, когда они превратили затылок одного невысокого ученика в нечто краснее спелого помидора. «Мерзкий карлик», – смеялись они после каждого удара. Мне тоже плевали на спину с криками.

Я высокий, как сосна; в пятнадцать я намного перерос отца, который утверждал, что я страдаю гигантизмом или каким-то проклятием, потому что я не переставал расти, пока меня не убили и я не застыл на неопределенный срок – такой я и теперь, похожий на дерево зимой, без листьев, без ветвей, без счастья, без жизни. Но студентам нравилась моя худоба, результат скорби, в которой я утонул после потери матери.

Я все это рассказываю не для того, чтобы оправдать свои прошлые ошибки или разжечь печаль в твоем сердце, кем бы ты ни был, если ты вообще есть. Мне все равно, существуешь ты или нет. Я говорю с тобой, потому что это помогает мне справляться с одиночеством. Ты олениха? Ты не?..

Ладно, я продолжу. Иногда у меня мутнеет в голове.

Как я говорил, все души, что чувствуют и страдают, вот как твоя, переживали тяжелые времена. Они тоже ошибались, так что со мной должно было быть то же самое.

Я очень хорошо помню день, когда умерла моя мать.

Мне было тринадцать лет, и я ждал. Нервничал, сидя в кресле у роскошной двери в спальню, и хотел, чтобы в любой момент вышла акушерка и пригласила меня войти, и я смог бы обнять маму и наконец познакомиться с моей новой и единственной сестрой. Но когда женщина вышла, она побежала во двор, рыдая и