Иллидан: Страж Пандоры - Stonegriffin

Ави'ра не отступила. Не отвела взгляд.

— Я выбираю будущее, — сказала она. — А ты выбираешь страх.

— Я выбираю разум, наши традиции!

— Ты выбираешь закрыть глаза и надеяться, что беда пройдёт стороной. — Её голос был спокойным, но в нём была сталь. — Я так не могу. Не хочу.

Тсу'мо смотрел на неё — на свою младшую сестру, которую он пытался контролировать столько лет, которую держал в тени своей властности — и в его глазах была не просто ярость. Была боль. Было предательство.

— Ты больше мне не сестра, — сказал он, и каждое слово было как удар.

Ави'ра кивнула — один раз, коротко.

— Да будет так. Но я всё ещё дочь Эйвы. И я иду с теми, кто её слышит.

Цахик смотрела на эту сцену — на четырёх молодых на'ви, вставших рядом с чужаком, выбравших его сторону против своего племени — и в её глазах было что-то, что Иллидан не сразу смог определить.

Гордость, может быть. Или надежда. Или просто признание того, что иногда правильные вещи делаются неправильными способами.

Она шагнула вперёд, и все взгляды обратились к ней.

Медленно, торжественно, она подняла руки к своей шее. К ожерелью из костей, перьев и камней, которое носила столько лет — символу её статуса шаманки, её связи с советом, её места в иерархии племени.

Она сняла его.

Ропот прокатился по кругу — шокированный, неверящий. Цахик, снимающая свои знаки отличия? Цахик, отказывающаяся от своего места в совете?

— Я не могу заставить вас слушать, — сказала она, держа ожерелье в руках. — Но я не могу молчать о том, что видела. Не могу делать вид, что всё в порядке, когда молчание идёт.

Она положила ожерелье на землю — аккуратно, с уважением к тому, что оно символизировало.

— Я пойду с теми, кто слышит. С теми, кто готов действовать. — Она посмотрела на Олоэйктина. — Это не предательство, вождь. Это выбор. Выбор, который Эйва дала каждому из нас.

Олоэйктин смотрел на неё — на ожерелье на земле, на её лицо, на группу из пяти молодых воинов, стоящих позади неё.

— Цахик… — начал он, но не закончил. Что тут было сказать?

Шаманка покидала совет. Это было почти неслыханно — за всю историю племени такое случалось, может быть, дважды. И оба раза — перед большими бедами.

— Да защитит вас Эйва, — сказал Олоэйктин наконец. Его голос был тихим, усталым. — Всех вас.

Это не было проклятием. Не было благословением. Просто… прощание. Признание того, что пути расходятся, и дальше каждый пойдёт своей дорогой.

Группа вышла из круга совета молча.

Иллидан впереди, его шаги были твёрдыми, уверенными, как будто он знал, куда идёт, даже если не знал, что найдёт там. За ним — Ка'нин и Нира'и, плечом к плечу. Потом — Тсе'ло, чья массивная фигура казалась ещё больше рядом с Ави'рой, которая шла последней из учеников.

И Цахик — старая шаманка, без своих регалий, без своего места в совете, но с вновь появившимся блеском в глазах.

Грум, который всё это время ждал снаружи круга, поднялся им навстречу. Палулукан посмотрел на процессию своими полуслепыми глазами, и его хвост качнулся — один раз, как будто в знак приветствия. Или одобрения.

Тсе'ло, проходя мимо него, пробормотал что-то — и Иллидан услышал фрагмент:

— За тех, кто слышит…

Это была одна из его странных фраз. Но впервые — впервые за все эти месяцы — она прозвучала абсолютно уместно.

Они остановились у хижины Иллидана, когда совет остался далеко позади. Шестеро на'ви — если считать Цахик — стояли в молчании, глядя друг на друга, как будто только сейчас осознавая, что произошло. Что они сделали. От чего отказались.

Ка'нин первым нарушил тишину.

— И что теперь? — спросил он. В его голосе не было страха — только спокойное любопытство того, кто принял решение и теперь хочет знать, что дальше.

Иллидан посмотрел на него. На Нира'и. На Тсе'ло, Ави'ру, Цахик. На Грума, который улёгся у его ног и смотрел на всех с выражением «ну наконец-то эти разумные разобрались».

— Теперь, — сказал он, — мы будем готовиться.

— К чему?

— Ко всему. — Он обвёл взглядом свою маленькую группу. — Мы не можем защитить этот лес в одиночку. Нас слишком мало. Нам нужны союзники — другие кланы, которые поверят. Нам нужна мобильность — способность двигаться быстро, видеть врага раньше, чем он увидит нас.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— У горных кланов есть икраны. С ними мы сможем делать то, чего не могут пешие воины — разведка, быстрые удары, отступление. То, что нужно против врага, который сильнее нас. А еще — можно будет быстрее передвигаться.

Нира'и нахмурилась.

— Икраны? Горные кланы не примут лесных. Они… — она поискала слово, — …они не любят чужаков. Особенно тех, кто не умеет летать.

— Да и приручить икрана… — добавил Ка'нин. — Это испытание. Многие гибнут.

— Мы не умеем летать, — вставил Тсе'ло, и в его голосе была констатация факта, а не жалоба.

Ави'ра посмотрела на него.

— Мы не умеем многого, — сказала она. — Но учимся.

Цахик, которая до этого молчала, шагнула вперёд.

— Я знаю путь к клану Летящих Теней, — сказала она. — Они живут высоко в горах, у гнездовий икранов. — Она помолчала. — Они не доверяют чужакам — это правда. Но у меня есть связи. Старые связи, ещё с юности.

Иллидан посмотрел на неё с удивлением.

— Ты была у горных кланов?

— Давно. Очень давно. — На её лице мелькнуло что-то похожее на улыбку — слабую, усталую, но настоящую. — Ещё до того, как стала шаманкой. До того, как… — она не закончила. — Неважно. Там остались на’ви, которые меня помнят. Или которые помнят тех, кто меня помнил. Этого может хватить, чтобы нас хотя бы выслушали.

— Тогда мы идём туда, — сказал Иллидан. — К горным кланам. За союзниками. За икранами.

Он посмотрел на своих учеников — на их лица, на их глаза, на решимость, которая светилась в них.

— За будущим.

Вечер пришёл незаметно, и с ним — осознание того, что предстояло.

Они разошлись по хижинам — собирать вещи, прощаться с семьями, готовиться к исходу. Каждый нёс свой груз решений, свои разговоры, которые нужно было провести.

Иллидан остался один — если не считать Грума, который, как обычно, не собирался никуда уходить.

Он сидел у входа в свою хижину, глядя на деревню, которая продолжала жить своей обычной жизнью. Дети играли между домами, женщины готовили ужин, мужчины возвращались с охоты. Обычный вечер. Как сотни вечеров до него.

Но для