Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов
Федор выбрался из-под одеяла. Подошел к окну. А кювета-то гд…
Ахнул.
«Шут с ним», как же! Вот что выросло вместо лука из-за этой синей жижи поганой!
Суетливо оглядел пол, ощупал непросохшую рубаху, брюки. Нет, с этими все в порядке. Что еще? Руки? Нет, на руки не попало… Огляделся, успокаивая сердце. И опять ахнул, только бесшумно уже, безнадежно. У стола, вместо топливных брикетов, стопкой лежали размокшие плоские коробки с ровными дырочками, будто ожогами от кислоты. Федор нагнулся, салфеткой взял верхнюю коробку. Та разошлась по шву прямо в руках. А из нее, как цветок из бутона, выглянуло…
Федор и не знал, как назвать это. Та же коробочка, но поменьше. И неровная какая-то, негладкая. Со всех боков зеленая, с одного, узкого, – желтоватая. Так же салфеткой Федор подхватил эту маленькую коробочку. А она возьми и раскройся – будто птица крылья распахнула. А внутри, внутри!.. «Длиннотекст», – безошибочно определил он.
Разум еще молил: «Выбрось! Выбрось сейчас же!». А глаза уже вовсю бегали по строкам (и позвякивала в голове автоматически каретка):
«– Руку круглее, Алекс. Как будто держишь яблоко. Вот так…
Учиться надо долго и вдумчиво – она всегда говорила это детям. Только с годами, только через слезы и отвращение, через стертые пальцы и часы за инструментом появляются мысль и любовь – разве что ученик не гений. Сашка был не гений. Но он был фантастически упертый, амбициозный звездолов, и Клара Игоревна часто вздыхала в учительской:
– Был бы помладше, взяла б на Чайковского».
Федор глотал строки жадно, расширившимися глазами скользил вперед, вперед, скорее, будто отбирали, будто тепло внутри разливалось от этих слов… Чайковский какой-то… Яблоко. Что это – яблоко?.. А гений, а любовь – это как?
Он опомнился, когда застучали в дверь. На этот раз – к нему.
«Капсулу привезли», – пронеслось в голове. Федор рывком затолкал то, во что превратились брикеты, под кровать, накинул халат, бросился к дверям.
«Лук!»
Лук, шары эти сиреневые, туда же спрятал, под кровать, завесил одеялом. Распахнул окно настежь – тут же стылые серные запахи ворвались, вытесняя острый и сладкий.
Открыл дверь.
…В тот день он пропустил клуб, но не сделал не то что тройной – даже дневной нормы. Расковырял брикеты, задернул шторы, заперся; скрестив ноги, уселся, навалившись на дверь, с «коробочными длиннотекстами» – одним, другим, третьим…
Когда запищал капсулоприемник, Федор снова рапортовал, что болен, что принимает специи, идет на поправку, но сегодня нормы выдать еще не может. Когда застучали по лестнице шаги возвращавшихся с льнозавода соседей, Федор заткнул пальцами уши, шевеля губами:
«– Антон! – Я вцепилась ему в плечи, прижалась к груди, чувствуя, как наконец подступают слезы. – Как я буду без тебя?
Он помолчал. Осторожно обнял и, покачивая, как маленькую, ласково прошептал:
– Не волнуйся. Я всегда с тобой. Я всегда в твоей голове, Бемби…»
Федор плакал на этом рассказе про Бемби. Плакал, когда читал про письма, которые не доходили до адресатов из-за каких-то чудовищных расстояний в каких-то совершенно непонятных районах города… Или даже не города? Он впервые задумался, существует ли что-то там – за хуторами, за линией застав по холмам.
На корешке одной из «коробочек» оказалась карта, но ни остановок паровика, ни артельных клубов там не было. А было что-то огромное, не вмещавшееся в сознание, совершенно невероятное. Федор читал, нутром чувствуя, что делает что-то не так; чувствуя, что все быстрей, быстрей катится куда-то вниз и в темень; и чувствуя вместе с тем, что на него смотрят ласковые грустные глаза Эстель Квантильяновны и ее душистые озябшие пальцы гладят его по руке.
* * *
Сказаться больным на третий день Федор уже не мог. Поднявшись, тщательно спрятал и лук, и коробочные длиннотексты. Закатал рукава халата, размешал в кофе полбанки специй и сел за машинку. Закрыл глаза. Воскресил в памяти Виктора, председателя, товарищей по артели. Пробежался мысленно по самым удачным строчкам своих «Крыльев грусти».
Залпом выпил тепловатый кофе. Занес руки над клавишами и принялся набирать текст.
Синяя.
Синяя.
Синяя.
Снова синяя.
Предательски синяя, пронзительно синяя капсула сияла, звенела, просясь в ладонь, – предпоследняя из оставшегося недельного запаса. Если он разобьет и ее – а он разобьет ее, потому что фильтр капсулоприемника не пропустит такую капсулу, и тотчас, тотчас застучат по лестнице сапоги, и Федора поведут по улице с криками «Осинён! Осинён, с-скотина!» – так вот, если он разобьет ее, у него останется только одна капсула, только завтрашняя норма – это не считая того, что позавчера и вчера он не выдал ничего, и сегодня не выдаст тоже…
А если он не выдаст сегодня – к нему точно придут.
Значит, он должен сделать серую капсулу сегодня во что бы то ни стало. А завтра правдами и неправдами выклянчить у председателя еще хотя бы одну. Правдами. Неправдами. Пусть даже напомнив о том случае, о котором поклялся себе забыть: о том, как мелькала председательская капсула преступной, лазурной голубизной…
Федор зарычал, швырнул синюю капсулу в камин – пламя полыхнуло, все вокруг озарилось лиловым, голубым, нежно-сиреневым, – и рухнул за машинку, вытащил из ящика старые-старые наброски тех времен, когда еще только приняли его в авторскую артель и он недельные нормы выдавал за день. «Не рвись, – усмехнулся над ухом кто-то. – Береги идеи». «Зачем?» – спросил он тогда. «На синий день», – ответили ему и захохотали. Федор помнил ответ, помнил хохот, а смысла не понимал.
Но теперь – понял. И с помощью старых черновиков добыл слабую-слабую серенькую жижу – ни то ни се, ни рыба ни мясо, что такое мясо, откуда я знаю про мясо, это опять из коробочек, нельзя о них сейчас думать, а то ничего не получится, нельзя, нельзя!
…Он долго, минуту, две держал капсулу на ладони. Колыхалась сероватая жижа, перекатывались пузырьки воздуха. Но ни тени синей не было, ни блесточки. Руки подрагивали, когда Федор вставлял капсулу в приемник. Занес палец, чтобы погладить стеклянный бок… Суеверно тронул и нажал кнопку, а потом без сил рухнул на кровать в нетопленой комнате,
