Греймист Фейр. Дом для Смерти - Франческа Заппиа

От Катрины не осталось ничего, кроме обуви и обрывков платья. Такова была судьба всех невинных, погибавших в лесу или деревне, – они становились варгами.

Поэтому местные решили, что и с Хильдой случилось то же самое. Доктор, сходя с ума и чувствуя, как мир сжимается вокруг него, сумел задать только один вопрос. Венцелю, который и поведал ему всю эту историю – и который сейчас, после смерти старых хозяев, взялся управлять таверной.

– Башмаки – те, что нашли, – с трудом выговорил Лютер, – это ее обычные башмаки – с длинными шнурками и вплетенными ленточками?

– Да нет, – ответил Венцель. – Она была в старых, новые еще не дошиты. А те, с ленточками, она Хайке отдала.

«Само собой, ты их отдала», – подумал доктор. Он шел по лестнице наверх, в свою комнату, и все крутил эту мысль, и продолжал ее крутить, когда уже за дверью закрыл лицо руками и начал одновременно плакать и смеяться.

«Само собой, ты их отдала, и у Хайке теперь никого не осталось, потому что тебя нет, а я никогда не смогу заявить о своих отцовских правах».

Смерть не сказала ни слова о том, что наконец одолела ведьму Греймист Фейр. Доктор допускал: победа в итоге оказалась не столь сладка, как Смерть надеялась.

6

После этого Доктор Смерть не навещал деревню довольно долго, заключив, что Хайке в большей безопасности, если он наезжает пореже и встречается с ней поменьше. Время от времени на него находила блажь, и он всерьез подумывал пойти в лес и поискать Хильду. Лютер не сомневался, что продолжит любить ее дух даже в обличье варга. Но все это были пустые фантазии. Возвращаясь в реальность, он продолжал заниматься своим ремеслом: осматривал пациентов, видел Смерть у множества постелей, делал что в его силах и помогал там, где возможно.

Когда доктор наконец возвратился в Греймист Фейр, трудно уже было подсчитать, сколько прошло времени. Стояла поздняя осень, канун зимы. Венцель вырос в замечательного молодого человека, веселого и радушного. Он отлично помнил, какой завтрак предпочитал доктор и как пил чай, и все так же просил его рассказать что-нибудь о своих странствиях. Сказал, что пишет книгу историй.

Доктор только уселся за стол, где его ждали тосты и варенье, как дверь отворилась, и вошла Хайке. Она выглядела совершенно как Хильда. От неожиданности сердце Лютера на миг перестало биться, и он чуть было не вскочил и не позвал ее по имени. Затем разум к нему вернулся. Его дочь – звучало это очень странно, потому что она, вообще-то, держалась как совершенно самостоятельная женщина, и к тому же Лютер сыграл столь ничтожную роль в ее воспитании, – стояла возле лестницы с пустой корзинкой и кокетничала с Венцелем, болтая о чудны́х делах, происходящих за мостом через Пустопорожнюю реку.

Хайке ушла, даже не взглянув в сторону доктора. Так и должно было быть, но аппетит у него пропал.

Позже в тот же день она вернулась с новостями об убийстве на дороге – не в лесу, на дороге, – и он сразу догадался: что-то взбудоражило Смерть. Деревенские жители решили, будто виновата ведьма, ну так они и варгов считали слугами ведьмы, а не Смерти. Лютер не мог открыть им правду – и не мог открыть правду Хайке, когда та вызвалась пойти в лес. Не потому, что правда поставила бы ее еще в более опасное положение – куда уж опаснее, она и так отправляется прямо на порог к Смерти, – просто потому, что не хотел. У Хайке было все, чему научила ее мать, у Хайке были материнские башмаки. Доктор не винил дочь в смерти Хильды – больше не винил, ведь уже не так злился, – он лишь полагал, что никакие его слова или действия не остановят девушку. У Хайке, кроме прочего, было материнское чувство долга.

Впрочем, он все же перехватил ее перед уходом. За таверной стояли Хайке, Венцель и Ульрих, и Хайке смотрела на доктора своими настороженными золотистыми глазами.

– Иди на северо-запад, – сказал он ей, вспомнив то, что однажды рассказывала ему Хильда о своих походах в лес. – Если увидишь изгиб Пустопорожней реки, значит зашла слишком далеко.

– Вы знаете, где тот дом? – спросила Хайке.

От ее слов, обращенных непосредственно к нему, тепло разлилось по давно онемевшему сердцу доктора, так что он не сразу сумел ответить. Лютер сунул руку за пазуху, вытащил маленький кожаный мешочек, где хранил шалфей, достал из него сухой стебелек и протянул дочери:

– Держи это при себе. В кармане, чтобы не выпал. Не в сумке. Сумка может потеряться.

Смерть не придет в ярость, если случайно заприметит шалфей, а немного защитить он, наверное, сможет.

Хайке спрятала веточку и сказала:

– Спасибо.

– Доброго пути, – пожелал он, слыша дрожь в своем голосе и чувствуя дрожь во всем теле. Лютер с трудом сглотнул и добавил: – Твоя мать хорошо тебя подготовила.

Остаток дня и весь вечер он сидел в комнате и тревожился, перебирая все, чем мог бы помочь Хайке, все, что мог бы сделать ради нее, все, что мог бы рассказать. Часть этого времени он думал: «Трус, надо было открыть ей правду». А все остальное время напоминал себе: «Ты не сможешь оберегать ее вечно».

* * *

Доктор не перестал тревожиться и когда она вернулась. И когда мясника Юргена нашли мертвым в колодце, а из подземелья под его лавкой вывели стайку измученных детей. И когда через деревню пронеслось стадо перепуганных лосей, и когда совсем испортилась погода, и когда безо всякого предупреждения сын Юргена, Ханс, внезапно стал королем, а усадьба Греймист разрослась до замка. Никто из жителей деревни, кажется, не понимал, что жизнь здесь не всегда была такой, к тому же новый уклад просуществовал всего несколько часов, а потом все закончилось, словно какой-то безумный сон.

Вот только когда Хайке принесли в таверну, это был никакой не сон. Лютер велел разместить дочь в комнате наверху и, как только ее уложили на кровать, заставил всех – и сына рыбака, и его приятеля, и Венцеля, и Ульриха – выйти. Потому что в изножье кровати, глядя на Хайке сверху вниз, стояла Смерть.

Хайке по-настоящему умирала, и доктор догадывался: это как-то связано с магией, понадобившейся для того, чтобы лишить власти мальчишку-короля и вернуть деревню в нормальное состояние. Он видел, как