Греймист Фейр. Дом для Смерти - Франческа Заппиа

На западе шла граница леса. Ветер теребил верхушки деревьев. Они словно бы угрожающе надвигались, карабкаясь вверх по склону. Хайке пробрала дрожь, и, пожалев, что не приняла предложения Венцеля, девушка нырнула за порог.

Домик представлял собой одно небольшое помещение, разделенное на две части. В меньшей стояла тяжелая железная ванна, дубовый комод с резьбой работы ее прапрабабушки и кровать, где маленькая Хайке спала вместе с матушкой.

В другой половине хранились все портновские приспособления матери, многие из которых ныне почти не использовались. Высокий вертикальный ткацкий станок, самая громоздкая из ее вещей, стоял возле дальней стены. У Хайке ушло много времени на то, чтобы научиться его чинить, – куда больше, чем на то, чтобы использовать по назначению. Сбоку примостился глиняный горшок, где хранились пряслица, а на столе – горшок поменьше, для веретен. Здесь были корзины шерсти и льна, в одних – уже цветная пряжа, в других – неокрашенная, прибереженная на случай вроде сегодняшнего, когда удавалось раздобыть редкие ингредиенты для красителей. В шкатулках и коробках Хайке держала деревянные, железные и костяные иглы, некоторые до того гнутые, что уже никуда не годились; а еще булавки всевозможных форм и размеров, одни совсем незатейливые – такие легко потерять в складках ткани, другие с головками из ярких, но щербатых камешков; а еще наперстки – на иных от старости почти стерлись дырочки. Был в доме и очаг, где девушка кипятила воду, когда варила краску, а рядом с ним – верстак с матушкиными сапожными инструментами.

Тачать обувь она научилась на ботинках для Венцеля. Мальчика растили прежние хозяева таверны – добрая пожилая пара, у которой совсем не водилось детских вещичек. Мать Хайке мастерила для них все необходимое в обмен на съестные припасы и присмотр за дочкой на время, пока сама она пропадала в лесу. На этой-то одежде и обуви для Венцеля Хайке и обучали портновскому и сапожному ремеслу.

Матушка знала свое дело лучше всех в деревне, но некоторые другие тоже умели прясть, ткать, шить и тачать обувь, так что большинство жителей избегало ту-кто-говорит-с-ведьмой, жившую слишком близко к лесу. В желудке Хайке еда водилась только потому, что мать выполняла заказы хозяев таверны и продавала свои товары странствующим купцам и путешественникам, время от времени заглядывавшим в Греймист Фейр.

Останки матери – порванную одежду да старые башмаки – нашли в лесу, неподалеку от останков Катрины, ровесницы Хайке. Все говорили, будто их убили варги – духи леса, преданные ведьме и преследующие всякого, кто ступал на их землю. Версия про варгов звучала убедительно, ведь всякий житель Греймист Фейр, погибший от чужой руки, становился варгом, и трупа не оставалось.

Хайке уселась за верстак рядом с пустым очагом и постаралась взять себя в руки. Мать умерла четыре года назад, а казалось, что сегодня. Казалось, это ее одежда нашлась на дороге. Самой-то Хайке не привелось засвидетельствовать ту сцену в лесу – Ульрих не позволил. Она видела лишь небольшой надгробный камень с вырезанным на нем именем матери – могила без тела.

Пока Хайке перебирала ягоды и готовила котел, эмоции немного улеглись – по крайней мере, на некоторое время. Шерсть, предназначенная для покраски, была давно вычищена и аккуратно уложена в полотняный мешок, подвешенный под верстаком. В то время как ягодный отвар кипел на огне, Хайке вытащила шерсть из мешка, прогладила ее пальцами, а потом поднесла к лицу и вдохнула запах. Шерстью, ягодными красителями и костяными иглами пахла матушка. Она никогда не жаловалась на недостаток заказов или холодное отношение соседей по деревне. Хайке уткнулась лбом в край верстака и уставилась на грязные носы своих башмаков. Ее мать умела делать обувь, которая служит по двадцать лет, но так и не смогла добиться того, чтобы деревня их приняла.

Ягоды варились уже целую вечность. Хайке как раз заканчивала процеживать темно-красный отвар, когда через окно до нее долетели крики из деревни. Она замочила шерсть в котле с красителем, оставила котел на огне и побежала обратно в таверну.

3

Ульрих вернулся. Он сидел на своей лошади, как вырезанная из камня статуя, тень лежала на его глазах, а густая борода скрывала стиснутые челюсти. Тележка была пуста. Готтфрид с ружьем и немецким догом и мясник Юрген, которые последовали за Ульрихом в лес, теперь шагали позади тележки. Готтфрид выглядел бледнее обычного, по лицу Юргена ничего нельзя было прочесть. Ульрих проехал через всю деревню и направился к себе.

Хайке стояла у таверны рядом с Венцелем. Проезжая мимо, Ульрих глянул на них сверху вниз и сказал:

– Найдите, пожалуйста, Лизель. И приведите ее ко мне.

Лизель была старшей сестрой Томаса. Они вместе жили в доме, раньше принадлежавшем их родителям, как это заведено в Греймист Фейр, но если Томас всегда был готов поиграть с Хайке, то Лизель выполняла пожелания родителей и держалась от дочери портнихи подальше. Венцель и Хайке застали Лизель на улице, за порогом ее лачуги: девушка стояла перед домом и наблюдала, как собираются деревенские. Ее рассеянный взгляд остановился на Хайке.

– Это Томас, да? – спросила Лизель. Несмотря на покрасневшие глаза, голос ее звучал тверже, чем ожидала Хайке. – Он вчера домой не вернулся.

– Ульрих тебя зовет.

Лизель последовала за ними на север, к Ульриху. Ульрих и Готтфрид топтались перед сараем, уставившись на заднюю часть тележки. Жена Ульриха, Габи, стояла неподалеку и была как будто немного не в себе – одна ладонь на лбу, другая на бедре. Юрген, скрестив руки на внушительном животе, подпирал двери сарая вместе со своим сыном, ровесником Хайке и Венцеля, Хансом. Тот повторял отцовскую позу. Впрочем, если Юрген мог полностью заслонить собой вход в сарай, Ханс сумел бы протиснуться в щелочку и при закрытых дверях. На его долговязой фигуре висела любая одежда. Завидев их на тропинке, он сначала уставился на Венцеля, потом на Хайке.

– Лизель, – сказала Габи, когда они подошли поближе, – мне так жаль, милая.

Лизель направилась прямо к мужчинам.

– Могу я посмотреть на него?

– Смотреть особо не на что, – ответил Ульрих. Он махнул рукой в сторону тележки, где лежали штаны, ботинки и истрепанные обрывки льняной рубахи. – Когда ты в последний раз видела Томаса? Что он делал?

Лицо Лизель ничего не выражало.

– Вчера утром. Он вышел еще до рассвета, собирался сюда.

– Не дошел, – сказал Ульрих. – Готтфрид, ты ведь обычно на улице по утрам. Видел его?

Готтфрид, спрятавшийся в плащ, словно черепаха в панцирь, так, что его аккуратно постриженные черные волосы