Смерть отменяется - Сергей Витальевич Литвинов
Речь стряпчего имела успех. В зале одобрительно загудели, а кое-кто даже захлопал. Чувствовалось, эта тема близка зрителям, находит в них живейший отклик.
— К чести моего подзащитного следует заметить, что с течением времени он сумел осознать свои юношеские ошибки и заблуждения, преодолеть их и совершенно перестать грешить против заповедей первой и третьей, а именно соответственно: почитай Господа и не поминай Его имени всуе.
— Ваши аргументы рассматриваются. — Пауза. — Эпизоды из дела снимаются, — прозвучал с небес все тот же глубокий голос Главного.
Мой присяжный поверенный сделал победительный жест, как волейболист, забивший важное очко, — потряс кулаком.
— Три — ноль в нашу пользу, — шепнул он мне.
Меж тем сидеть мне становилось все более и более неудобно. Откуда-то все дуло и дуло холодом, спинка врезалась в кожу, привязанные руки мешали почесаться. А главное, ужасно было чувствовать себя голеньким на глазах у всех.
— Эпизод четвертый, — проговорил невидимый секретарь. — В возрасте четырнадцати лет подсудимый украл у своего одноклассника книгу из серии «Библиотека фантастики», том седьмой. В дальнейшем отяготил ситуацию враньем. Выдрал из книги содержимое, оставил себе, а в обложку «Библиотеки фантастики» вставил книгу Аркадия Первенцева «Честь смолоду» и в таком виде вернул товарищу. Будучи разоблаченным, юлил, вилял. Пытался свалить вину на своего лучшего друга.
В зале загудели. Начиналось, как зрителям показалось, нечто интересное. Хоть какая-то движуха, конфликт — а то скукота: непристойные разговоры да сломанная рука. Мне же было дико стыдно, и я изнутри будто покрывался невидимой, красной и жгущей корочкой.
— Заслушаем потерпевшего, — произнес секретарь.
На кафедру взошел господинчик, на вид мне совершенно незнакомый. Однако повадки его, жесты, строй речи чем-то мучительно напоминали все-таки того самого парня, у которого я в восьмом классе увел книжку. Я даже помнил его фамилию: Сапцов, Паша Сапцов.
— Чего я хочу вам сказать, дорогие товарищи присяжные, — гнида он. Такая, понимаешь, интеллигенция, элита. Думал, мы тут все чушки, лошки, что книжки не читаем, даже не открываем. Первенцева от Стругацких отличить не можем. Подонок он, и нет от меня ему прощения, гореть ему в аду. Тьфу! — Свидетель натурально плюнул в мою сторону и сошел с кафедры. Зал зашумел — кто одобрительно, кто негодующе.
— Однако в этом эпизоде есть и еще одна пострадавшая сторона, — интригующим голосом телеведущего проговорил невидимый голос секретаря-распорядителя. — А именно: лучший друг нашего подсудимого!
И тогда на кафедру взошел мой лучший кореш — конечно, я бы его без специального представления не узнал: другие тело, лицо, прическа. Но когда сказали, что он — это он, я все больше и больше стал узнавать его. Боже мой, Ванька. Слезы хлынули у меня из глаз.
— Скажите, свидетель, — вопросил ведущий, — а вы простили подсудимого? Прощаете его сейчас?
— О чем вы говорите! — отрезал мой дружбан. — Конечно! Ну конечно же, прощаю! — и сделал мне жест: мол, держись, дорогой, я с тобой. И сошел с кафедры. А я так рад был увидеть его, что приободрился и вся неопределенность суда стала меня меньше мучить. Я плакал от стыда и радости и не мог даже никак стереть слез, и они засыхали на щеках, превращаясь в соленые дорожки.
— Слово адвокату, — напомнил секретарь.
— О чем мы вообще тут говорим! — развел руками мой защитник. — Книжка! Подумаешь, книжка! Да уж, сильно пострадала земля наша Русская, и небо наше от половцев и печенегов — и вот теперь книжка! Плюнуть на нее! Плюнуть, как справедливо заявлял первый пострадавший. Но не в обвиняемого! А в это дело! Плюнуть и забыть!
Он поклонился и отошел под гром оваций. Все-таки мой стряпчий явно был среди здешней публики любимчиком. Он обернулся ко мне и вполголоса посоветовал:
— Кайся, но не пересаливай. Держись моей линии: подумаешь, книжка — тьфу!
Но я произнес:
— Дорогие друзья, мне очень стыдно. И я очень, очень перед вами раскаиваюсь. Простите мне, пожалуйста!
Гримаска злобы прошла по лицу присяжного поверенного, он шепнул:
— Слишком, слишком не пересаливай, совсем ниц-то не падай, гордость тоже ведь надо иметь, чересчур униженных тут не любят.
Секретарь пояснил:
— Суд удаляется на совещание.
И опять — тревожная, химическая музыка из второразрядного телешоу, а потом наконец бархатный голос Главного провозгласил:
— Учитывая непрощение подсудимого одним из потерпевших, обвиняемый признается частично виновным.
Секретарь подхватил:
— Объявляется перерыв.
Зрители стали потихонечку подниматься со своих мест, прогуливаться в проходах. Кивать друг другу, приветствовать знакомых. Меня никто не освободил, и мне ничего не оставалось, как сидеть привязанным.
— Видишь, дружище, — бросился ко мне адвокат. — Из четырех эпизодов три с половиной отбили, всего половинку тебе вменили, из-за того жлоба. Давай я слезки тебе утру, а то ведь чешется, поди. Ты не кручинься. Первый день, я считаю, прошел неплохо. Но мы ведь только в самом начале. Мелочовка пока сплошная, только до пубертатного периода добрались, до четырнадцати твоих лет. Какие там грехи! Дальше, конечно, пойдет поинтересней. Особенно когда нарушение седьмой заповеди. О, у нас тут пыль столбом обычно стоит. Чистый Колизей! Бывает, жены в лица любовницам и девкам всяким вцепляются. Публика это любит.
— А что потом-то? В итоге всего процесса? — напряженно спросил я его. — Какой результат? Котлы кипящие? Сковороды огненные?
— Ой, да какие котлы! Вот так посидеть здесь, на виду, — это ведь уже само по себе наказание. А ведь иные так и год сидят, и три, и десять лет. Времени-то у нас у всех впереди — целая вечность. Поэтому не печалься: я теперь вместе с тобой надолго. — И он снова мило улыбнулся своей обворожительной улыбкой:
— Как говорится, добро пожаловать в ад, дружище!
Патриарх
Этот сон мне приснился однажды в ночь со Страстной пятницы на Страстную субботу.
Итак, участок рядом с нашим домом. Он когда-то принадлежал странной, несчастной семье. Там была психически больная мать, которая на даче практически никогда не появлялась. А еще — ее муж: маленький, толстый, добрый и неприкаянный мужик лет шестидесяти. И их сын — толстый молодой человек, неизлечимо больной Дауном. Вот эти двое, отец и
