Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик

Я напомнил снова, строже. Он извинился, что не смог связаться раньше. Пообещал прислать письмо, утешить.

У меня в голове все смешалось. Я не знал, как реагировать. Наплевав на слезы матери и мои уговоры, он спустился в подвал, бросил нас наедине с неведением, отдал на растерзание тоске, заставил наизнанку выворачиваться… А теперь сидит в Институте и говорит загадками, тоном всезнающего старшего брата. Хотелось обматерить его, вывалить всю боль, пусть бы его погрызла тоже.

Но я лишь стоял и молчал, пока Дима в трубке уговаривал больше не искать с ним связи. Обещал, что вернется сам и все изменится, что заберет нас отсюда. И произнес он это так, будто не имел ввиду ни квартиру, ни килоблок.

Все его интонации были какими-то… не такими. Шипели, как раскаленное масло, готовое вот-вот вспыхнуть. Я слышал подобное прежде, и этот горячечный фанатизм мне не нравился, еще ни разу на моей памяти он не довел хоть кого-нибудь до добра.

Переубеждать же моего упрямца брата хоть в чем-то – заранее гиблое дело. Он всегда поступал по-своему.

Естественно, пересказывать Полине собственные опасения я не стал.

А своих у нее и не появилось, она впитала мою историю изнывающим от жажды сердцем, отбросив всю свою привычную подозрительность. В какой-то момент мне показалось, что я мог сочинить абсолютно любую небылицу, и Полина с готовностью бы ее проглотила. Всякое сердце рано или поздно устает болеть.

Вскоре нам действительно пришел конверт, с необычной печатью и без адреса отправителя. Внутри лежала короткая записка от Димы: полдюжины пухлых строчек, смысл которых легко сводился к «люблю, скучаю, за меня не переживайте». И почерк был его.

Полина с запиской не расставалась, таскала в халате, перечитывала по несколько раз на дню и бережно прятала обратно в карман. И вроде бы успокоилась по-настоящему. Хотя бы на время.

…Иру не спасли бы уже никакие слова. Она ничего не ела, только пила и практически не приходила в себя. Мясо с ее костей пропало, осталась лишь бледно-серая кожа, в тон постельному белью.

Первым делом я специально вскрыл шахту, чтобы проверить, и мой разочарованный стон отразился от бетонного горла. Шахта была той же, Вовчик здесь не появлялся.

На несколько дней я потерял сон, спускаясь на нижние слои Гнилача. Писал от своего имени и представлялся «Труселями В Горошек», искал, выуживал информацию по капле, торговался похлеще любого барыги и требовал в лоб. Если Пилюлькин когда-то проворачивал такие фокусы регулярно, значит, разок могло получиться и у меня. Оставалось лишь взломать базу распределительных складов и добыть парочку накладных… Глаза вываливались из орбит от утомления, а я так и не продвинулся ни по одному из пунктов.

Гнилач не раскрывает свои тайны кому попало.

Среди форумных веток и длиннохвостых ссылок мне чудилось осуждающее лицо Вовчика. Я с замиранием прислушивался к слабому дыханию Иры и пытался разгадать в нем шаги приближающейся смерти, воображал, как та ставит очередную зарубку на моей совести.

Я застрял на самой границе отчаяния, когда в дверь постучали. Не жди ничего хорошего, если стучат те, кого не звал, – правило пока работало безотказно. Но я все равно пошел открывать, чтобы хоть немного отдохнуть от мерцания монитора.

В коридоре топтался незнакомый врач в сопровождении ликвидатора. Ростом и телосложением тот походил на Гаврилу, и немудрено бы их спутать, носи ликвидатор противогаз. Еще недавно я бы решил, что это еще один человек Багдасара – светить лицами перед гражданскими явно не в порядках Корпуса, – но в последнее время на этажах все смешалось.

Врач сухо поинтересовался, где больная, и без церемоний прошел в комнату. Ликвидатор остался курить в коридоре.

Мы с Полиной спохватились, только когда закончился осмотр и врач поставил капельницу. На наши расспросы он не обратил никакого внимания, все двадцать минут просидел молча, не меняя позы. Дождавшись, пока остатки лекарства исчезнут у Иры в вене, собрался и ушел, не прощаясь.

Назавтра все повторилось.

Лишь на третий день он сдался под напором нашего любопытства, бросил бесцветным голосом:

– Распоряжение сверху.

– Это откуда? – переспросила Полина.

Врач улыбнулся, будто не слышал шутки смешней, но тон его оставался серьезнее некуда:

– Выше не бывает!

На пятый день капельниц Ира вдруг попросила немного поесть. А на седьмой, последний, сама смогла сесть на кровати.

Это был Вовчик. Сложно представить, что именно он сделал, как умудрился, но это все он.

Куда же я его забросил?

За всей этой беготней от смерти я не сразу заметил «новые порядки», как выразилась Полина, заселившие килоблок. Их и вовсе можно было пропустить, засиживаясь только на своем этаже, но стоило проехаться на лифте до распределителей, и в глаза бросались смолкнувшие громкоговорители и отсутствие агитационных плакатов.

По слухам, вышедший из-под контроля Партии Корпус захватил все стратегически важные объекты инфраструктуры и разогнал говорящие головы на административных этажах. На их месте появился Кабинет временного правительства: кто туда входит и чем конкретно там занимаются, слухи разнились. По факту же всю власть по-прежнему держали ликвидаторы.

Но чуть другую власть. Бойцы Корпуса теперь звали себя народными защитниками, носили гражданские, зеленые противогазы – а то и вовсе появлялись прилюдно без них – и больше не тренировались в отбивании почек по чужой указке. Люди не пропадали без причины, доносы писать стало некуда.

Не все восприняли послабления как благо, нельзя так запросто взять и разогнуть позвоночник, на котором поколениями сидел режим. Большинство предпочитало жить как прежде, особо недовольные сбивались в группы, что привело к нескольким производственным стачкам. Благо разогнать их удалось довольно-таки мирно.

Вот только рожденная неопределенностью смута успела обосноваться в умах и сердцах. Пусть никто из нас давно не верил в то светлое будущее, что нам обещала Партия – как выяснилось, недостаточно забрать иллюзию и не дать ничего взамен. Потому что серое настоящее пугало людей еще сильнее.

Главко заварил эту кашу, а куда делся сам, ни у кого и не спросишь. Хлебать, как и всегда, приходилось общей казенной ложкой.

Возможно, посещай я организованные собрания блоков, знал бы больше, но слишком прочно во мне засело ощущение, что все это лишь маловажный, переходный период. Нечто брело по этажам тяжелой поступью, нечто, способное разделить эпоху Гигахруща на «до» и «после», а мы всего-то и могли, что лежать песчинками под подошвами неотвратимого будущего. Впрочем, как и всегда.

Я сходил на завод подписать у начцеха продление отпуска за свой счет. Готовился к долгим препираниям, выволочке, клейму тунеядца. Начцеха подписал без разговоров. Работы