Фантастика 2026-54 - Рейн Карвик

Среди трудящихся взгляд выхватил каторжан. Они резко выделялись среди остальных рабочих. На них словно печать лежала: измождённые лица, одежда, хранящая пыль дальних дорог, и движения, исполненные какой-то тягучей, выматывающей медлительности.

Зрелище это врезалось в память. Не было в них ни бунтарского огня, ни злобы, лишь смирение, отпечатавшееся на каждой черте лица. Словно жизнь – долгая и мучительная – выпила из них все соки, оставив лишь пустую оболочку, механически выполняющую свою работу. Даже солнце, казалось, избегало касаться их, словно боялось запятнать себя их горем да безысходностью.

Их кандалы – не просто железо, сковывающее движения, а символ сломленной воли, загубленной судьбы. Каждый удар кирки, каждый взмах лопаты отдавался эхом не только в каменистой почве, но и в сердцах тех, кто наблюдал за ними. Они были живым напоминанием о том, как хрупка свобода.

Кто они? За какие преступления они были обречены на такую участь? Вопросы роились в голове, но ответов не было. Оставалось лишь осознание глубокой трагедии, разыгрывающейся прямо перед глазами.

На их фоне даже тяжёлый труд казался обыденным, почти лёгким. Они служили контрастом, подчёркивающим ценность простых радостей жизни, возможностей, которые принимались как должное.

И пожалуй, самое страшное – это осознание того, что их история, скорее всего, останется неизвестной. Многие из них уйдут, не оставив следа, просто растворятся в пыли дорог, а мир, возможно, даже не заметит их исчезновения.

Это не первая моя встреча с кандальниками. Но каждый раз на душе становится тягостно. Видеть этих людей, закованных в железо, с потухшим взглядом – зрелище, которое не может оставить равнодушным. Они живое напоминание о жестокости мира, о несправедливости и человеческой низости.

И каждый раз, глядя на этих несчастных, я осознаю, как хрупка человеческая жизнь и как легко её можно сломать. И в сердце зарождается надежда, что когда-нибудь этот мир станет лучше, справедливее и милосерднее, а кандальники исчезнут навсегда.

В больницу я входила в глубокой задумчивости...

- Машенька, мы тебя заждались, — перехватил меня вихрь в виде Аннушки и закружил на месте. - Пока тебя не было, Георгий Васильевич с лекарем Тереховым вернулись. Мы столько корешков перечистили, что я теперь на них спокойно смотреть не могу.

- Здравствуй, Анечка. Я тоже рада тебя видеть, — обняла чуть крепче.

Подруга продолжала тараторить, увлекая меня за собой по коридору. Рассказывала про новых больных, которые поступили с травмами и отравлениями, о выписке предыдущих и о рабочих со стройки, заглядывающих к ним периодически. Успела накинуть свою рабочую форму. Слушала я Анну рассеянно, мысли витали где-то далеко.

- Лиза помогает отвары варить, — скривилась, словно вспомнила, о чём-то неприятном. - Как она может эту вонь выносить? — вырвала меня из размышлений своим вопросом.

- А как ты хотела? Вспомни наш первый день в больнице. Ты совсем от дурных запахов, видимо, отвыкла за это время, что мы наводим порядки.

Мы вошли в просторную комнату, где доктор Молчанов со своими помощниками занимались приготовлением мазей и настоек. Запах здесь стоял действительно невыносимый, смесь трав и кореньев щекотала в носу, заставляя невольно морщиться. Лизавета, увидев меня, бросила помешивать варево и кинулась навстречу. В её глазах читалась неподдельная радость.

- Машенька, ты вернулась! Мы столько интересного успели разобрать с Георгием Васильевичем, — буквально фонтанировала довольством подруга, размахивая небольшим половником.

Доктор в неизменном переднике, приветливо кивнул из-за вороха бумаг. В небольшой больничной лаборатории царил творческий хаос: колбы, реторты, корзинки и туески с сухими травами, склянки с непонятным содержимым, аламбик, отливающий медным блеском, на небольшой печи в углу и исписанные формулами доски создавали впечатление улья, кипящего научной жизнью.

Над закопчённым котелком колдовали лекари, их лица хмурились в задумчивости. Моё появление, казалось, разрешило их сомнения. На приветствие откликнулись почти сразу, а взгляд Алексея Степановича и вовсе озарился неподдельной радостью.

- Надеюсь, я ничего важного не пропустила? — с улыбкой поправила косынку. - Где нужны мои руки и знания?

Я обожала эту атмосферу. Здесь, в лаборатории, витали не только запахи трав и других веществ, но и дух открытий, жажда познания и вера в то, что лекарская наука может изменить мир к лучшему и поможет победить самые страшные недуги.

Может, я заразилась этим чувством на занятиях по естествознанию у Ивана Никаноровича? Горелкин сам излучал такой энтузиазм, что хотелось работать рядом с ним без оглядки на время и ресурсы. Только не все мои одноклассницы его понимали и разделяли такое рвение.

Мы делали заготовки по рецептам Агафьи. В больнице должен храниться определённый перечень лекарств, но большинство из них доктор планировал прежде опробовать, а затем самостоятельно делать выводы в их пригодности. Такой подход мне даже импонировал, так как Георгий Васильевич не полагался слепо на веру.

- Одна и та же травка может усиливать или ослаблять действие отвара, — пояснял он нам доходчиво. - Многие из рецептов мне известны, но некоторые добавки заставляют задуматься.

- Я когда первый раз это обнаружила, то также насторожилась. Однако Михаил Парамонович делал лекарства из того, что было у нас в наличие. Не все травы или сборы мы могли купить у нас в Покровской, — делилась собственным опытом. - Но знахарке я доверяю. Ведь не одного тяжёлого больного поставила на ноги, когда от них отказались лекари.

Мы могли открыто рассуждать и спорить с доктором, и это вызывало у подруг в первое время неподдельное изумление — они таращились на нас выпученными глазами. Всё-таки женщинам, а тем более подросткам, многое оставалось недоступным из-за гендерных и возрастных различий. Но со временем их изумление сменилось любопытством.

Теперь, оглядываясь назад, я благодарна тем спорам. Они не только расширили наши горизонты, но и научили бороться с предрассудками. Женщины в науке и медицине теперь — не редкость, если дать им шанс. И мы, подростки, стали первыми, кто этот шанс использовал. Пусть он появился благодаря государыни, которая была заинтересована в развитии женского образования. Вот только из нашего класса не многие решили воспользоваться такой возможностью.

Периодически в дом Гуреевых начал заглядывать Дмитрий Трегубов. Сначала он просто передавал какие-то письма от отца. Варфоломей Иванович планировал какое-то совместное дело с Трегубовым, но всё держал пока в строжайшем секрете. Что-либо выпытать не вышло даже у Надежды Филиповна, а моя голова была занята совершенно другим.

Постепенно общение с Дмитрием стало ненавязчивым, хоть и полным невидимой глубины. Даже в эти непринуждённые мгновения моё сердечко трепетало с каждым его словом,