Изгой Высшего Ранга VI - Виктор Молотов

Монитор мигнул. Левый верхний — тот, что отвечал за термодатчики кокона. Дмитрий Олегович поправил очки, сфокусировался на графике. Скачок на полградуса. Ничего критичного. За пять лет он насмотрелся и не на такое.

Костаков Дмитрий Олегович откинулся в кресле и потёр переносицу. Глаза слезились от бесконечного свечения мониторов — двенадцать штук, выстроенных полукругом, каждый показывал свой срез данных. Температура, давление, магический фон, плотность нестабильной энергии хаоса, частота пульсации, биоритмы.

Цифры, графики, кривые. Каждый день одно и то же. Каждый чёртов день вот уже пять лет.

Он встал, размял шею. Хрустнули позвонки, это слишком много часов он провёл в одной позе. Прошёлся до кофемашины в углу лаборатории, нажал кнопку. Аппарат загудел, выплёвывая в чашку жидкость, которую можно было назвать кофе только с большой натяжкой. Но другого здесь не водилось. Здесь вообще мало что водилось, кроме оборудования, мониторов и этой штуки посреди зала.

Кокон. Дмитрий Олегович обернулся и посмотрел на него. Как всегда, при виде этой дряни по спине пробежал неприятный холодок. Пять лет здесь работает, а привыкнуть так и не смог.

Красное существо размером с двухэтажный дом занимало центр грота. Полупрозрачная оболочка пульсировала, как гигантское сердце — ритмично, медленно, с влажным чавкающим звуком. Багровые прожилки бежали по поверхности, разветвляясь, словно кровеносная система. Время от времени внутри что-то вспыхивало тусклым оранжевым светом — будто кто-то зажигал и гасил спичку.

А на главном мониторе, который Дмитрий Олегович про себя называл «рентгеном», поскольку прибор работал по похожему принципу, отображался контур того, что находилось внутри. Существо свернулось, как зародыш, подтянув к себе конечности. Массивные крылья обвивали тело. Длинная шея изогнута, голова прижата к груди. Хвост обёрнут вокруг лап.

Он вернулся к мониторам, поставил чашку на стол. Сделал глоток, поморщился. Отвратительный кофе. Впрочем, на глубине полутора километров под землёй выбирать не приходится.

Забавно, пять лет назад он сидел в своей квартире в Новосибирске, по уши в долгах, с неоплаченными счетами за оборудование, которое так и не окупилось. Все его разработки провалились, а дополнительного финансирования он не нашёл.

Жена ушла. Из института уволили, в дополнительных грантах отказали. А коллекторы звонили каждый день, методично и безжалостно.

Он тогда серьёзно подумывал о том, чтобы продать квартиру и уехать куда-нибудь подальше. Может, в Казахстан. Может, ещё дальше. Лишь бы подальше от этого дерьма, в которое он сам себя загнал.

А потом пришёл Михаил Илларионович. Просто подошёл к нему во время завтрака во «Вкусно и точка».

Учитель сел рядом и начал говорить спокойно, как будто предлагал должность лаборанта в поликлинике. Хорошая зарплата. Интересная работа. Жильё, питание, оборудование — всё за счёт работодателя. Единственное условие — конфиденциальность. Полная. И переезд.

Куда — не уточнил. Сказал только: «Увидишь сам».

Дмитрий Олегович согласился в тот же вечер. Даже торговаться не стал. Долги были закрыты на следующий день. Все до копейки. Он тогда ещё подумал: вот это работодатель, вот это масштаб! Может, оборонка какая-нибудь. Может, частный сектор. Какая разница — лишь бы платили и давали работать.

А потом его привезли сюда. И он увидел кокон.

И вскоре понял, что обратной дороги нет.

Нет, Михаил Илларионович никогда не говорил ему «ты мой раб» или что-то в этом духе. Наоборот — обращался вежливо, интересовался здоровьем, приносил книги.

Но Дмитрий Олегович видел, что случается с теми, кто пытается уйти.

Коллеги. Их было четверо в первый год. Двое уехали — так сказал Михаил Илларионович. Уехали, и больше никто о них не слышал.

Третий, Женя Кетов, биохимик из Томска, однажды сказал вслух, что хочет расторгнуть контракт. На следующее утро его глаза были пустыми. Он сидел за своим монитором, работал, отвечал на вопросы — но это был уже не Женя. Оболочка какая-то. Что-то, что выглядело как Женя, но внутри не осталось ничего.

Четвёртый, Игорь Семёнович, видел, что случилось с Женей. И молча продолжал работать.

Игорь Семёнович умер два года назад. Сердце. Ему было пятьдесят три. Михаил Илларионович вздохнул, покачал головой и сказал: «Жаль. Хороший был специалист». И вызвал замену. Через неделю на месте Игоря Семёновича сидел молодой парень — испуганный, бледный, но уже послушный.

Так что нет. Уйти Дмитрий Олегович не мог. И не потому, что его держали силой. А потому, что он слишком хорошо понимал, чем это закончится.

Монитор снова мигнул. На этот раз — правый нижний. Магический фон изменился.

Костаков нахмурился, наклонился ближе. Увидел скачок на целых двенадцать процентов. Это много.

Он достал блокнот, записал показания. Рука чуть дрожала. Пять лет эта тварь росла, набиралась сил, пульсировала в своём красном коконе. И каждый раз, когда фон подскакивал, Дмитрий Олегович задавал себе один и тот же вопрос.

Что будет, когда оно выберется наружу?

Михаил Илларионович всегда отвечал уклончиво. «Не волнуйся, Дима. Всё под контролем». Или: «Когда придёт время — увидишь». Или просто улыбался, и от этой улыбки хотелось залезть под стол.

Скрипнула дверь за спиной. Дмитрий Олегович обернулся.

Михаил Илларионович вошёл в лабораторию, на ходу потирая глаза. Заспанный, с помятым лицом и всклокоченными седыми волосами. На ногах — те самые мягкие тапочки, которые он носил постоянно, будто всё время находился у себя дома.

— Доброе утро, Михаил Илларионович, — Дмитрий Олегович постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Угу, — буркнул старик. Подошёл к кофемашине, ткнул кнопку и налил себе кофе. — Который час?

— Половина первого.

— Даже для меня рановато.

Учитель взял чашку, сделал глоток. На его лице промелькнуло то же выражение, что каждое утро: смесь отвращения и смирения. Потом он повернулся к кокону.

Несколько секунд стоял молча, глядя на пульсирующую оболочку. Дмитрий Олегович наблюдал за ним краем глаза. Вот он подходит ближе. Поднимает руку. Кладёт ладонь на тёплую, влажную поверхность.

Кокон вздрогнул. Пульсация участилась — Дмитрий Олегович видел это и на мониторе, и невооружённым глазом. Багровые прожилки набухли, засветились ярче. Из глубины донёсся низкий гул, больше ощущаемый телом, чем слышимый ушами.

Михаил Илларионович закрыл глаза. Его ладонь засияла тусклым зеленоватым светом — целительская магия. Дмитрий Олегович видел этот ритуал сотни раз. Каждое утро, без выходных и праздников, Учитель приходил сюда и вливал в существо свою энергию. Лечил его и выращивал.

Обычно процедура занимала около часа. Михаил Илларионович выходил после неё бледный, с тёмными кругами под глазами, тяжело опираясь на стену. Но никогда не жаловался. И никогда не пропускал работу.

Дмитрий Олегович вернулся к