Имперец. Ранг 2. Боец - Владимир Кощеев
Слово офицера.
Глава 18
Разумовский не стал составлять мне отдельное расписание, а просто поставил на индивидуальную программу в рамках стандартных тренировок.
Корсакова уже довольно сносно оперировала водяными шариками, Иван пытался испарить лед, а мне сегодня предстояло взять новую стихию – Воздух.
– Первое осознанное открытие стихии – процесс сложный. Не все справляются с первого раза, прямо скажем, – проговорил Разумовский, раздав план занятия моим товарищам. – Значительную роль играет уровень контроля собственного дара. Как видишь, Иван уже третье занятие превозмогает пар, который ты взял за несколько часов.
Тренер кинул взгляд на цесаревича, и мне почему-то показалось, что он знает больше, чем говорит. А затем Разумовский развернулся ко мне и внезапно заявил:
– Что, кстати, очень любопытно. О чем думал в момент исполнения техники?
Я ответил не сразу, вспоминая тот день и наблюдая, как Василиса двигает воду. Девушка почувствовала мой взгляд, подняла глаза и ожидаемо уронила все снаряды.
– Корсакова! – тут же рявкнул Разумовский. – Ты сюда пришла глазки строить или тренироваться?!
Девушка вспыхнула и, нахмурившись, начала повторять технику.
– Ну зачем вы так? – спросил я вполголоса.
– За надом, – отозвался Разумовский. – Маг обязан контролировать свою технику даже при болевом шоке. Не говоря уже о чужих взглядах. Пусть учится удерживать магию в любых условиях.
Разумно, конечно. Но я вот не был уверен, что Василиса поймет такую глубокую причинно-следственную связь.
– Итак? – Тренер вернулся к нашей беседе.
– Ни о чем особенном, – ответил я. – Вспоминалось просто, как белье сохло в детстве.
В родительском доме.
– Хм-м-м, – задумчиво протянул он, но комментировать не стал. – Что ж, ладно. Вернемся ко второй стихии. Ветер, с одной стороны, проще воды – у него нет трех состояний. С другой стороны, сложнее. По-настоящему действенные техники Воздуха требуют много сил.
Разумовский наклонился к песку у нас под ногами, зачерпнул горсть, пересыпал из ладони в ладонь.
– Воздух редко используют самостоятельно. В основном – это техника усиления и поддержки.
Тренер махнул рукой, песок полетел красивым росчерком, напоминая полумесяц. Но не осыпался под ноги, а продолжил нестись по полигону с огромной силой, пока наконец не впечатался в возведенную предыдущими студентами стену, оставив в ней глубокий рубец.
– Ого, – прокомментировал я.
– В умелых руках даже песчинка может убить, Мирный, – усмехнулся Разумовский. – Ну или осколок льдинки.
Я перевел на мужчину взгляд, но тот даже не посмотрел на меня: был слишком занят и горланил на Ивана с Василисой.
– Так вот, – вновь вернувшись к нашей беседе, проговорил тренер. – Ветер. Лучше всего дается эта техника, когда контролируешь дыхание. В Китае, например, студентам целый семестр дыхательные практики преподают, прежде чем проводить инициацию, но у нас тут все по старинке, то есть по классике. Вдох через нос, выдох через рот. Твоя задача заставить любой предмет долететь до конца поля. Рекомендую начать с чего-то мелкого, типа копейки. Работай.
С этими словами мужчина ушел к цесаревичу, на ходу распекая Новикова с каким-то особенным смаком.
Вдох через нос, выдох через рот. Ну, охренеть помог.
Я вздохнул, порылся по карманам. Копейки не было, нашелся забытый лист бумаги с почеркушками с какой-то пары. Сложив из него самолетик, я запустил этот шедевр оригами над полигоном. Пролетев положенное такой конструкции расстояние, самолетик оказался подхвачен потоком ветра, сделал пару бессмысленных кульбитов и некрасиво шлепнулся на песок.
Сначала я хотел к нему подойти, а потом подумал – ну какого черта? Я ж тут изо всех сил левитацию тренирую. Надо попробовать его пододвинуть.
Спустя пятнадцать минут гипнотизирования самолетика, который еще немного потаскало ветром по полигону, пришлось прийти к неутешительному выводу – воздух не моя любимая стихия.
– Мирный, ты чего там прохлаждаешься? Я не понял, ты тренируешься или о вечном думаешь? – орал Разумовский, впрочем, без особого огонька.
Я вздохнул, чувствуя раздражение перед этой стихией. Просто борьба с ветряными мельницами в реальных условиях. Дыхательные практики – это, конечно, прекрасно, но я лучше кружок по полигону дам, толку будет больше.
Задав с места высокий темп, я поспешил скинуть лишние эмоции в атмосферу. Беговая дорожка пружинила под ногами, каждый удар подошвы о покрытие словно отдавался эхом в голове.
Воздух.
Ветер.
Где я близко сталкивался с ветром? В голове проносились самые яркие первые разы: первый взлет на самолете, первый прыжок с парашютом, первая тачка с открытым верхом. Я ловил ветер, падал в ветер, сопротивлялся ему, где-то даже подчинялся этой могущественной стихии, но никогда по-настоящему не чувствовал.
Воздух перманентно присутствует в жизни любого человека, такой естественный, что на него никто не обращает внимания. Шелест листвы летом, поземка зимой, осенние тучи, лепестки осыпавшихся цветов по весне…
Вдох-выдох.
Я бежал, но не видел полигона. Перед глазами, точно строчки в поисковом запросе, бегали обрывки обеих жизней. Одной – слишком короткой, но все еще такой цветной, и другой – слишком насыщенной, а потому уже порядком выцветшей.
Рука в окне автомобиля? Нет, не то.
Гул турбин под крылом самолета? Тоже не то.
Шаг в пустоту на пяти тысячах метров?
Стропы параплана?
Хлопнувшее окно?
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Дорожка под ногами уже не пружинила, казалось, что она липнет к подошвам.
Вдох-выдох, вдох-выдох.
Память выдернула откуда-то из самой позабытой глубины блеклое-блеклое воспоминание прошлого детства.
Мы сбежали из лагеря посмотреть закат. Мальчишки, впервые увидевшие море, не могли на него налюбоваться. Кроваво-алый диск соскальзывал в бесконечную морскую гладь, мы стояли на краю скалистого обрыва, на самом краешке выжженной летним солнцем земли. Оранжевое небо было такое чистое, словно его отлили из стекла.
И ветер.
Ветер, как прикосновение пьянящей свободы, прикосновение чистой силы, как обещание лучшей взрослой жизни. Я стоял на обрыве и думал, что передо мной открыты все дороги и весь этот бесконечный мир будет принадлежать мне.
Тогда, будучи ребенком, я не думал, что моей стихией станет война. Это был миг такой прекрасной детской наивности, чистой веры в лучшее будущее.
Дул свободный ветер, и я дышал полной грудью.
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Усталость обрушилась в одно мгновение, вырвав меня из воспоминания. Я замедлился и сделал еще несколько шагов по инерции.
Поймал восхищенный взгляд Ивана, напуганный – Василисы и усмешку Разумовского, впрочем, не доходящую до глаз.
И огляделся.
По ходу моего бега на пару метров в высоту в воздухе висели мириады песчинок. Висели, не двигаясь, словно попали в густую, прозрачную смолу. Блестели в свете новеньких желтых фонарей. Каждая – словно бесценное воспоминание, хранящееся в моей уставшей памяти.
Вдох-выдох.
Я прикрыл
