Имперец. Ранг 2. Боец - Владимир Кощеев

– Я недостаточно хороша, чтобы мне поверить на слово? – обиженно поджала пухлые губки девушка.

– Ты достаточно хороша, чтобы тебе не верить на слово, – усмехнулся я в ответ.

Румянцева вздохнула и перестала изображать элитную эскортницу: покусывать губы, глубоко дышать грудью, постоянно трогать длинные черные волосы, смотреть из-под пушистых накладных ресниц. Изменение было таким резким, будто рубильник передернули.

Анна достала из кармана телефон и, пару раз ткнув в него наманикюренным когтистым пальцем, включила запись:

«– Это какой-то нелепый тренд, заводить друзьяшек среди плебса.

…

– Это мы с вами – умные люди и знаем, как смешно это выглядит со стороны. Помяните мое слово, Нахимов с дружками сюда своего пса притащат.

…

– Ну, может, он и считает себя элитой»

Я покивал. В принципе, причинно-следственная связь понятна, однако:

– Информация интересная, но бесполезная совершенно. За такое не осудить. В лучшем случае я смогу вызвать Распутина на дуэль, но тогда мне придется рассказать, откуда взялась эта запись, и, думаю, тебе не захочется признаваться в нелегальном шпионаже за аристократами. Или захочется?

Боярышня помедлила, внимательно смотря на меня. Она как будто взвешивала аргументы за и против, решала, стоит ли говорить начистоту, или и так уже сказала достаточно.

Не знаю, чем я вызвал у красотки приступ искренности, но после весьма затянувшейся паузы она все же проговорила. Таким спокойным тоном, словно речь шла о записи на ноготочки:

– Единственное, чего мне хочется, это размазать Распутина тонким слоем по асфальту.

Ну, не сказать, что я сильно удивлен.

Есть ощущение, что за мной начала ходить слава немного отмороженного придурка, который не обломается загасить любого аристократа. Чем не инструмент для личной мести? Но вот проблема, красотуля, я все же поумнее спонсоров твоих силиконовых сисек.

– Мне не хватает контекста, – ответил я.

– Распутин виноват в смерти моих родителей и в нищете моей семьи, – не стала юлить Румянцева.

– Младший? – немного обалдел я.

– Нет, – покачала головой Анна. – Старший.

– Мстить отцу через сына? Боярышня, вы чудовище, – усмехнулся я.

– Наследник рода ненамного лучше своего отца, поверь. Да, наверное, ты и сам это знаешь.

– Может быть, – равнодушно пожал я плечами. – Но у меня нет открытого конфликта с Николаем, так что вряд ли я чем-то могу тебе помочь.

В глазах у боярышни мелькнуло что-то такое похожее на отчаяние.

– Но, – продолжил я, – думаю, мы сможем договориться к взаимной пользе.

Я окинул Румянцеву оценивающим взглядом, каким обычно рассматривают машины, лошадей и девиц на панели.

– Ты хорошо выглядишь, умеешь себя подать, явно не прочь была бы затащить меня в койку…

На последних словах Румянцева вспыхнула, но не от смущения, а от того, что ее намек был замечен и проигнорирован.

– Ты понимаешь концепцию медовой ловушки, но применяешь ее не к тому человеку, – с усмешкой пояснил я. – Если ты действительно хочешь уничтожить Распутина, тебе следует ловить в свои сети именно его. Он кажется неглупым парнем с большим самомнением. Наверняка уверен, что самый умный среди сверстников, если не во всей империи. И на этом можно играть.

– Ты что, серьезно хочешь, чтобы я с ним спала? – зло прищурилась Румянцева.

– Я хочу, чтобы ты была с ним рядом, слушала, запоминала и, по возможности, записывала. А спать… Я когда-то давным-давно читал одну книгу, не уверен, что здесь ее можно где-то найти. Там была такая поговорка: вьюнок вьется, вьется, в руки не дается. Сыграй на его охотничьих инстинктах и дай мне действительно стоящую причину – причину, не повод! – свернуть ему шею.

Румянцева посмотрела на меня серьезным, внимательным взглядом и медленно кивнула:

– Договор.

Императорский Московский Университет, кабинет ректора

Иван Павлович Третьяков был мужчиной в возрасте, однако при этом сохранил и прекрасную форму, и светлый ум, и семейную хватку. Его семья весьма успешных промышленников много веков имела некоторую слабость к искусству и образованию, а потому Третьяковы слыли щедрыми меценатами во всех областях, связанных с просвещением.

Так что в целом должность ректора Императорского Московского Университета не была неожиданной, хоть Иван Павлович к ней особенно и не стремился. Даже так – Третьяков планировал провести остаток жизни под ручку с супругой, прогуливаясь по выставкам и музеям, дразня бывших конкурентов и раздражая общественность покупками дорогих предметов искусства, заполняя закрома Родины легальными и не очень способами.

Но бывают в жизни предложения, от которых нельзя отказаться. Предложение ректорского кресла – как раз из таких. Просто когда тебя вызывает к себе на ковер его императорское величество и спрашивает, нет ли у тебя желания поработать наставником на благо общества за копеечку малую, ты вот что ответишь в таком случае? Помилуй, царь-батюшка, я только радостно скинул с себя на детей и внуков все предприятия и мечтал уйти в загул? Нет, ты щелкнешь каблуками, радостно закиваешь и начнешь уверять императора в том, что всю жизнь мечтал гонять… э-э-э, наставлять студиозусов.

Понятное дело, что Дмитрию Алексеевичу Романову вообще не понравилось то нездоровое настроение, что витает среди студентов и тем более среди преподавателей университета. Первые чувствуют безнаказанность за любой беспредел, а вторые промывают первым мозги, каждый на свой лад. Как будто мало у Российской империи внешних врагов, доставляющих проблемы, давайте еще вырастим целое поколение внутренних!

Иван Павлович вздохнул, с тоской глядя на все хозяйство, требующее тщательнейшего аудита, и нажал на кнопку селектора.

– Машенька, а найди, кто там был тем несчастным педагогом, погибшим от рук Долгорукова? – произнес он ласково. – Надо ведь, наверное, какие-то финансовые отчисления семье передать, если есть дети – льготы выбить…

– Хорошо, Ванюша, сейчас! – бодро ответил звонкий голос.

«Машенькой» была Мария Аркадьевна Третьякова, его любимейшая супруга, которая следовала за ним неотступно и в болезни, и в здравии, и в горе, и в радости, и в работе.

Улыбнувшись этой мысли, Иван Михайлович по-простецки повесил пиджак на спинку кресла и принялся за работу. Ладно, контракт ведь всего на пять лет, а после – точно по музеям!

Кремль, большой обеденный залДмитрий Алексеевич Романов

Дмитрий Алексеевич Романов к своим многочисленным родственникам относился примерно так же, как и к геополитическим соседям: предпочитал любить их на большом расстоянии и мечтал, чтобы они перестали сосать деньги из родовой казны.

При этом и первые, и вторые в большинстве своем мечтали урвать кусочек от империи. Только первые – землицы, а вторые готовы были брать деньжатами.

Но это ладно. С этим каждый правитель в той или иной мере сталкивается в течение всего своего правления. Бедные родственники и агрессивные соседи – практически классика. И не только в Российской империи, а