Туман - Евгений Аверьянов

Над всей этой суматохой висело ощущение приближения — словно тяжёлая туча наполнялась грозой, но пока не ударила молнией.

Сначала это был только гул.

Низкий, глухой, будто в глубине тумана кто-то бил в огромный барабан. Потом к нему добавился ритм — тяжёлые шаги, от которых едва заметно дрожала земля.

Разговоры на стенах стихли. Даже дети, что ещё недавно тянулись к матерям с плачем, умолкли. Все смотрели в белёсую пелену, что расползалась у подножья города.

И вот она дрогнула. Из серой пустоты начали выступать фигуры: сперва тени, потом очертания — строй туманников, выстроенный слишком ровно, слишком правильно, чтобы спутать их с дикими.

Ряды множились, будто сама мгла рождала всё новых и новых воинов.

Над стенами царило мёртвое молчание. Никто не крикнул, не выстрелил первым. Казалось, сам город затаил дыхание, готовясь встретить неизбежное.

Тишину прорезал визг.

Первое копьё, сотканное из густой чёрной энергии, вылетело из тумана и ударило в стену. Камень вспыхнул трещинами, пыль осыпалась на землю. За ним полетели десятки других.

Щиты, поднятые магами, дрожали и осыпались искрами, пытаясь удержать напор. Но каждый новый удар выбивал из них силы.

Стена застонала, будто живая, и в ответной какофонии взревели защитники.

Стрелы сорвались с тетив, загудели заклинания. Яркие вспышки рвались в туман, но туманники шли ровно, словно удары их не касались.

Огненные снаряды, ледяные копья, каменные глыбы — всё тонуло в белой пелене, рассеиваясь, не нанося видимого урона.

Атака врагов становилась всё яростнее.

С каждым мигом казалось, что тонкий барьер между ними и стеной вот-вот рухнет, и тогда город накроет сама ночь.

Город вздрогнул.

Огненные шары прорвались через защиту и, визжа, рухнули на крыши домов. Дерево загорелось мгновенно, и над стенами потянулись столбы дыма.

Люди метались по улицам. Одни несли ведра с водой, другие пытались вытаскивать из пламени пожитки.

Крики и плач заглушали приказы командиров. Воины на стенах, ослеплённые дымом, стреляли вслепую в туман, но новые залпы врага всё равно находили цель.

Взрыв прогремел у одного из бастионов. Камень не выдержал, и часть стены обрушилась вниз с грохотом, утянув за собой людей и балки укреплений. Пыль встала облаком, и в нём тонули крики раненых.

Командиры надрывали голоса, пытаясь восстановить порядок, но слова тонули в общем гуле.

Казалось, что город рушится сам по себе, а враги лишь подталкивают его к гибели.

В подвалах и дворах шёпот звучал громче ударов вражеских копий.

«Император бросил нас», — тихо говорил один, прижимая к себе ребёнка.

«Никто не придёт», — вторил другой.

Где-то у колодца кто-то выкрикнул: «Сдаёмся! Хоть останемся живы!» — и эти слова подхватили несколько голосов. Но тут же раздались яростные возгласы:

«Твари не знают пощады! Они всех режут, даже тех, кто сдаётся!»

«Только смерть, слышите?!»

Словно два огня боролись друг с другом: пламя страха и пламя отчаянной ярости. Люди спорили, ругались, хватали друг друга за плечи.

И над всем этим гулом слышались далекие раскаты боя, как напоминание: выбора у них почти не осталось.

Надежда ещё теплилась, но с каждым ударом вражеских заклятий она угасала всё сильнее.

На стенах оставались лишь самые стойкие.

Их лица были закопчены, руки дрожали от усталости, но глаза по-прежнему следили за туманом.

Маги, сгорбленные, едва удерживали барьеры. С каждым ударом вражеских копий щиты вспыхивали всё тусклее, а сами чародеи с трудом стояли на ногах.

Рядом с проломом, где камни держались только на честном слове, один старый солдат утирает копоть с лица и хрипло шепчет соседу:

— Хоть час продержим… и то польза.

В его голосе не было ни веры, ни силы — только упрямая привычка стоять, пока ноги держат.

Стрелы и камни летели всё реже, но каждый выстрел отдавался решимостью тех, кто знал: отступать уже некуда.

Туман впереди сгущался, словно готовился накрыть их последней волной.

Сначала показались десятки силуэтов, потом сотни — ряды туманников шли в идеальном строю. Их шаги отдавались в земле гулом, похожим на стук похоронного барабана.

Город утопал в дыму и огне. Пожары освещали башни, превращая их в костры отчаяния.

Люди молчали — ни крика, ни призыва. Все понимали: это конец.

В ту ночь каждый житель знал — завтра этот город уже не вспомнит своего имени.

***

Я вышел к берегу материка, ступил на камни, скользкие от солёных брызг.

Над землёй висели сизые облака, пахло гарью — дымом сожжённых деревень.

Вдали, сквозь мутное марево, угадывались очертания города.

Стены едва виднелись, будто расплывались в тумане, и всё это казалось не крепостью, а огромным костром, что догорал из последних сил.

Я остановился, вглядываясь в серую линию горизонта.

Мысль всплыла сама:

— Уже поздно. Всё рушится.

Тишина вокруг только подтверждала это — даже птицы не решались летать над этой землёй.

Дорога от берега оказалась усыпана обломками. Колёса телег, перевёрнутые бочки, раздавленные мешки с зерном. Всё это тянулось длинной лентой к городу, словно сама земля пыталась рассказать о том, что здесь произошло.

На обочине валялись тела. Некоторые — в доспехах, другие — в простой одежде. Кто-то ещё недавно бежал, но так и не добежал.

Я уже привык к такому зрелищу, и всё же внутри неприятно сжималось.

Где-то впереди раздался крик. Потом другой — короче, резче. Я замер, прислушиваясь, и уловил быстрые шаги.

Беглецы. Те, кто ещё жив, мчались дальше, в надежде, что где-то есть место, куда не дотянется туман.

Я провёл ладонью по лицу, вздохнул и ускорил шаг. Останавливаться смысла не было.

На горизонте мелькнули вспышки. Сначала я подумал — просто молнии в сизых облаках, но ритм выдавал совсем другое. Всплески магии били по стенам города, отзываясь низким гулом, который доходил даже сюда. Башни то вспыхивали ослепительным светом, то скрывались в облаках дыма. Каждый новый удар заставлял стены дрожать так, что даже отсюда казалось — ещё немного, и они рухнут.

Я остановился на обочине, глядя вперёд. Защитники держались, но это походило не на битву, а на мучительную агонию. Несколько башен уже кособочились, часть стены провалилась внутрь. Если бы я пришёл раньше, может, что-то и изменилось бы. Но теперь…

Я сжал зубы.

Это была не моя война.

Меня выгоняли, презирали, пытались избавиться. Каждый их шаг показывал: для них я — чужак. Так почему сейчас я должен рваться на помощь?

Аргументы складывались сами собой: это не моя