Туман - Евгений Аверьянов

И всё же мысль не отпускала. Если город падёт, погибнут тысячи. Старики, дети, те, кто даже не знает моего имени. И, чёрт возьми, мне слишком хорошо знаком звук тех криков, что только что прозвучали на дороге.

Я глубоко вдохнул, пытаясь задушить колебания, но внутри всё равно оставалась заноза.

Я стоял, словно между двух стен: холодная логика тянула прочь, отмахиваясь от чужих бед, но что-то другое — упёртое и упрямое — не давало развернуться.

Дорога к городу была усеяна следами бегства. Брошенные телеги, рассыпанные мешки с зерном, перевёрнутые корзины, в грязи — поломанные игрушки. Люди бежали так, что не успели оглянуться.

Я шагал быстрее, хотя толку от этого не было — разве что сам загонял себя в угол.

Скоро навстречу мне вышла колонна беглецов. Женщины с тусклыми глазами, мужчины с лицами, на которых уже не осталось решимости. Они тащили детей, а те спотыкались, плакали, иногда просто висели на руках у родителей, будто куклы.

Один мальчишка протянул ко мне ладонь, грязную, дрожащую. Я почувствовал, как сердце ёкнуло, но взгляд отвёл. Слишком уж ясно понимал — за одну руку никого не вытащишь, а если дашь слабину, они будут тянуть тебя на дно вместе с собой.

Я прошёл мимо. Сзади ещё долго слышал крики и шёпот: «Опять они… Опять…».

А впереди город встретил меня грохотом. Прямо у ворот раздался взрыв такой силы, что земля под ногами вздрогнула. Стена, ещё недавно целая, обрушилась, и в небо поднялось облако пыли и дыма. Я замер, глядя, как чёрные силуэты с криками вбегают в разлом, а люди, пытавшиеся укрыться за воротами, бросаются врассыпную.

Крики, вой, гул камней — всё слилось в одну какофонию. Из-за дыма не разобрать, кто жив, кто мёртв.

Я выдохнул и подумал: «Всё. Им конец».

И всё же ноги сами не слушались — шаг за шагом вели меня ближе к городу, туда, где царил хаос.

Я остановился, когда навстречу выскочил мужчина, в одной руке тащивший мешок, в другой — худенькую девочку лет семи. Лицо серое от пыли, глаза вытаращены. Он, едва заметив меня, выкрикнул:

— Где укрыться? За стенами ад! Куда нам бежать?

Я молчал. Глядел на него и на ребёнка, у которой глаза были такие же пустые, как у отца. Ни в словах, ни в глазах не было надежды, только отчаяние, перемешанное с привычкой ждать приговора. Я не нашёл, что ответить. Просто развернулся, продолжил путь, оставив вопрос без ответа.

Мысли резали изнутри: Не за них я должен умирать. Они же сами позволили довести всё до этого. Сами не захотели слушать. Сами когда-то смотрели на меня, как на чужака.

Но дальше спорить с собой оказалось сложнее. Вдалеке, в дыму, я заметил группу беглецов, которые не успели уйти. Их настигли. Туманники выплыли из белёсой пелены, словно тени, вытянули костлявые руки и ухватили людей. Крики женщин и детей пронзили воздух, и в следующее мгновение они оборвались — их утянуло в серую пасть тумана.

Я замер. В груди будто что-то щёлкнуло. Холодное, тяжёлое, знакомое чувство — не жалость, не сострадание. Злость. Та, что выжигала сомнения.

Это не их война. Это моя.

Я поднялся на холм, заросший редкими кустами и выжженной травой. Сверху город был виден как на ладони. Башни — полусгоревшие факелы, стены — изъеденные и обвалившиеся, а туман лежал плотным кольцом, будто задушить хотел. Вспышки магии мелькали то тут, то там, но всё это больше походило не на защиту, а на последние искры в умирающем костре.

Я сжал кулаки. Сердце билось ровно, почти спокойно, но в груди копилось то самое чувство, которое всегда толкает меня вперёд — когда отступать уже поздно.

Воспоминания всплыли сами собой: как меня приговорили без суда и следствия, как смотрели сверху вниз, пока я падал. Глупая усмешка скользнула по губам.

А теперь вы сами зовёте. Пусть и без слов. Не кричите, не молите — но стоите там, за своей стеной, и ждёте чуда. Только вот чудо вы отвергли тогда, когда оно стояло перед вами.

Злость перемешивалась с горечью, а горечь с упрямой гордостью. Я не собирался становиться их спасителем — и не хотел им быть. Но смотреть на то, как всё рушится, и проходить мимо? Это было бы слишком даже для меня.

Я стоял на вершине холма и перебирал в голове варианты, один хуже другого.

Можно было уйти дальше на юг, подальше от этого ада. Там наверняка есть города или хотя бы деревни, ещё не затянутые туманом войны. Собрать людей, устроить новый плацдарм — и плевать на всех, кто сейчас кричит под стенами.

Можно было вмешаться. Рвануть в этот дым, вломиться прямо в гущу и на время оттянуть удар. Но это означало рисковать всем, что у меня есть. Силы после недавних схваток не безграничны, а туманники не дураки: они давят массой и не остановятся.

Оставался третий путь — наблюдать. Дождаться, пока город падёт, пока туманники увлекутся пиршеством, и ударить с другой стороны, когда враг расслабится. Выгодный вариант, холодный, рациональный. Такой, каким я всегда привык действовать.

Но внутри что-то заскрипело. Будто ломалась старая шестерёнка, по инерции крутившая меня всё это время.

Если позволю себе просто наблюдать — чем я тогда отличаюсь от них? От тех, кто выгнал, кто предал, кто смотрел, как гибнут другие, лишь бы самим выжить?

Внизу, на дороге, мелькнула знакомая фигурка. Тот самый ребёнок, которого я видел раньше среди беглецов. В руках он тащил тряпичную куклу — обгорелую, без головы. Смешная и жалкая игрушка. Он споткнулся, и кукла выскользнула, упала прямо в грязь.

Мальчишка замер, хотел было поднять, но кто-то из взрослых рванул его за руку — и они исчезли в потоке беглецов. А кукла осталась лежать.

Я смотрел на неё и понимал, что это символ. Не кукла — целый город. Та же обрубленная, выброшенная вещь, которой никто не хочет заниматься. И если я пройду мимо, если позволю ей остаться в грязи, то стану хуже любого из тех, против кого борюсь.

Я вдохнул глубже, будто собирался выпить целый котёл воздуха. Холод в груди не отпускал, но он уже не был сомнением — стал чем-то иным, расчётом, ровным и твёрдым. Решение не пришло как вспышка блаженства.