Раб - Дмитрий Лим
Пыль, поднятая копытами ишака и колёсами телеги, оседала на лицах, забивалась в волосы и мешала дышать. Я не отрывал взгляда от горизонта, надеясь увидеть хоть какие-то признаки перемены, хоть что-то, что могло бы утолить грызущее любопытство: куда мы направляемся? Жажда мучила не меньше зноя, пересохшее горло требовало влаги, но приходилось терпеть.
И вот, наконец, чудо свершилось: впереди замаячили холмы. Их очертания становились всё более чёткими, девицы, до этого молча сидевшие на телеге, оживились, переглянулись и обменялись короткими, почти неслышными фразами. Даже ишак, казалось, приободрился, слегка ускорив шаг.
Степь же вокруг начала меняться: земля под ногами становилась мягче, сухая пыль уступала место влажной почве, кое-где даже пробивалась зелень.
Ещё минут через сорок мы достигли подножия первого холма и начали взбираться. Ишак, почувствовав возросшую нагрузку, недовольно фыркал и спотыкался, но продолжал упорно тянуть телегу вверх.
Тяжёлый подъём давался с трудом. Каждое движение ишака отдавалось дрожью по телеге, заставляя смещаться мешки и ящики. Женщины держались стойко, лишь изредка переглядываясь и перекидываясь короткими фразами, которые я не мог разобрать из-за визгливого скрипа колес и периодического всхрапывания недовольного животного.
Наконец, спустя, казалось, целую вечность, мы достигли вершины холма. Передо мной открылась совершенно иная картина: изумрудный луг, раскинувшийся у подножия холма. В центре луга виднелись несколько загонов, хрен пойми из чего сложенных, а в них — огромное стадо живности, больше всего похожей на овец.
Спустились вниз довольно бодро. Телега остановилась, девки, спрыгнув с неё, принялись проворно снимать ящики и скидывать на землю мешки и свёртки. Грот, спрыгнув с варга, окинул взглядом окрестности и, словно хозяин, осматривающий свои владения, довольно хмыкнул. Затем, повернувшись к нам, рявкнул:
— Разгружать!
Подчинившись приказу, я вместе со вторым рабом принялся разгружать телегу. Свёртки, мешки, ящики — всё это выгружалось под бдительным оком Грота. Девки же принялись деловито расхаживать вокруг загонов, переговариваясь с одним-единственным местным, вышедшим навстречу.
Пастух оказался сухощавым стариком с тёмным обветренным лицом, изборождённым глубокими морщинами. Одет он был в серую рубаху и накидку из овечьей шерсти, широкие штаны подпоясаны кожаным ремнём, а на ногах кожаные чёботы, страшные и неуклюжие. За спиной у него висела потрёпанная плеть, а в руках он держал длинную палку-посох, на которую опирался, словно на друга.
Когда телега опустела, Грот одним кивком указал нам следующее направление: загон. Подойдя ближе, я понял, что нам предстоит делать. В загоне, плотно прижавшись друг к другу, стояло около шестидесяти-семидесяти овец. Не те белые пушистые создания, которых я видел когда-то в детстве, а грязные, заросшие колтунами крупные животные с вытянутыми мордами, от которых исходил густой, почти осязаемый запах чего-то незнакомого, но весьма мерзкого. Шерсть их была свалявшейся, местами с комьями грязи, а в ней, как я тут же заметил, подойдя вплотную к животному, копошились какие-то шустрые насекомые.
Сам загон невелик и сооружён из грубо обтёсанных жердей, в беспорядке вкопанных в землю. Между собой эти жердины были переплетены чем-то вроде очень грубых травяных верёвок. Пространства внутри оказалось немного, овцы стояли почти вплотную друг к другу.
Орудия труда, которые нам выдали, больше напоминали инструменты каменного века. Какие-то огромные тупые и ржавые ножницы, больше напоминавшие клещи, чем режущий инструмент, и верёвки, которыми предстояло связывать овец. Второй раб, более опытный в этом деле, тут же принялся за работу. Он ловко хватал животину за загривок, вытаскивал овцу из загона, валил её на землю и, быстро орудуя верёвками, связывал ноги. Скотина отчаянно блеяла, пытаясь вырваться, но тщетно.
«Охренеть…»
Я последовал его примеру, но у меня получилось гораздо хуже. Первая же овца, которую я попытался повалить, лягнула меня так, что я отлетел в сторону. Грот, наблюдавший за нами, расхохотался, а затем крикнул:
— Шевелись, Сквор! Иначе я тебе эту шерсть в глотку затолкаю!
Пришлось собраться с силами и повторить попытку. Со второй овцой получилось чуть лучше, но всё равно, пока я возился с верёвками, она успела несколько раз больно боднуть меня головой. Наконец, изрядно вспотев и измазавшись в грязи, я всё-таки связал её и оттащил к месту стрижки.
Стрижка оказалась мучительным процессом и для нас, и для овец. Тупые ножницы не резали, а рвали шерсть, причиняя животным боль. Овцы отчаянно дёргались и блеяли, пытаясь вырваться, но мы держали их крепко, стараясь работать как можно быстрее. Вокруг стоял густой, удушливый запах пота, шерсти и навоза, к которому примешивался запах крови от порезов, которые мы неминуемо наносили овцам.
Девки, не обращая внимания на наши мучения, деловито ходили вокруг, собирая остриженную шерсть в огромные мешки. Они работали споро и слаженно, было видно, что это для них привычное занятие.
Работа шла медленно и мучительно. Каждый шаг требовал усилий, каждый взмах ножницами отдавался болью в натруженных руках. Солнце палило нещадно, пот заливал глаза, смешиваясь с грязью и липнувшей к лицу овечьей шерстью. Казалось, этому дню не будет конца.
Постепенно я втянулся в работу, движения стали более автоматическими, что ли. Я освоил технику захвата овец, научился быстрее связывать их, минимизируя сопротивление. Конечно, до ловкости второго раба мне было далеко, но я старался не отставать. Постриженную животину развязывали и загоняли обратно к стаду.
В какой-то момент я обратил внимание на девушек. Они работали не покладая рук, их лица были сосредоточенными и серьёзными. Та, что презрительно смотрела на нас с телеги, ловко сворачивала полосы шерсти в рулоны и укладывала их в мешки. Вторая, напротив, отвечала за более грязную работу: собирала обрывки шерсти с земли и вычищала загоны. Несмотря на тяжёлый труд, ни одна из них не выказывала усталости или недовольства. Видно было, что они привыкли к этой работе.
Внезапно, словно гром среди ясного неба, раздался крик. Я поднял голову и увидел, что одна из девушек — та, что собирала шерсть, — стоит как вкопанная у входа в загон. В этот миг она обернулась, и я смог рассмотреть её лицо, искажённое страхом: глаза расширились до невероятных размеров, губы дрожали, кожа побледнела, словно полотно.
Девица указывала рукой на что-то внутри загона. Грот, стоявший неподалёку, тут же направился к ней, велев нам:
— За мной!
Я, как и второй раб, бросив овец, пошёл за ним, не понимая, что происходит и зачем мы орму там.
Картина, открывшаяся нашему взгляду, была ужасной. В центре загона среди испуганных овец лежал мёртвый баран. Его тело было изломано, как сухая палка, а на шее зияла огромная
