Раб - Дмитрий Лим

часть ормов и шаман, а с другого — вторая часть ормов и Дхор, голову которого украшало некое подобие венца. Одёжкой этот орм от других не отличался, но вот головное украшение, которое я видел на нём впервые, явно о чём-то говорило.

Ели они довольно долго, запивая всё это из крупных кувшинов, которые частенько меняли суетящиеся вокруг женщины. Впрочем, голодными местные дамы тоже не остались: они и дети занимали все свободные места за спиной мужчин, сидящих вдоль этой скатерти, и постоянно щипали своих самцов, требуя выдать что-то со стола. Надо отдать должное — некоторые тётки сперва покормили детей. Больше всего меня удивляло то, что пили все, кроме ормов. Почему-то всадники предпочли остаться трезвыми.

Жрали местные около часа, если не больше, а затем кто-то из ормов затянул заунывную песню, больше напоминающую вой. Этот кошачий вопль подхватили остальные ормы и мужчины, и, по завершении, некоторые начали с трудом отползать от стола.

Теперь площадь наполнилась какофонией звуков. Какие-то уродливые духовые инструменты, издававшие пронзительный свист и писк, глушили всё вокруг. Женщины в пёстрых лохмотьях принялись исполнять странные танцы. Они двигались в каком-то бессвязном ритме, дергаясь и трясясь всем телом, словно их била эпилепсия. Танцы женщин больше напоминали конвульсии, их лица, раскрашенные яркими красками, выражали какой-то дикий экстаз. Они высоко подпрыгивали и выкрикивали что-то, запрокидывая головы в небо.

Мужчины не танцевали: они стояли кругом вокруг плясуний и ритмично хлопали в ладоши. Затем поменялись местами: танцевали мужчины, а женщины хлопали. Через некоторое время народ начал разбредаться.

Мужчины, явно хмельные от браги, теперь устраивали между собой грубые потасовки, тыкая друг друга грязными пальцами в лицо и что-то гортанно выкрикивая. Ормы, следившие за порядком, лишь ухмылялись, наблюдая за этой вакханалией.

Воздух был пропитан дымом и запахом пыли, поднятой ногами танцующих. От голода и шума у меня начала болеть голова, а всё, происходящее вокруг, показалось каким-то кошмарным сном. А главное, ночь уже пришла и принесла с собой лютый холод. Все рабы клацали зубами, пытаясь прижаться друг к другу, чтобы сохранить хоть крошку тепла. Этим-то веселящимся уродам, сытым и довольным, да ещё и бухнувшим, море было по колено. А я мечтал только о том, чтобы кошмарный праздник кончился, и нас отпустили по хижинам.

Музыка била по ушам, словно здесь стояли самые настоящие концертные колонки из моего мира, аж барабанные перепонки дрожали. Какие-то подобия флейт, сделанные из костей, издавали пронзительные визги, а огромные барабаны из натянутой кожи животных заставляли дрожать землю. Мелодии не было и в помине, лишь ритмичный набор звуков, давящих на психику. Самым отвратительным было то, что в танце участвовали и дети. Маленькие, грязные, они повторяли движения взрослых с каким-то маниакальным упорством. Они казались маленькими бесами, вырвавшимися из ада. Я невольно поёжился, глядя на них.

В самой гуще этого безумия возвышался Шато-шаман. Он стоял неподвижно, как каменный истукан, и наблюдал за происходящим с каким-то отрешённым видом. Время от времени он взмахивал своим посохом, словно благословляя всё это безобразие. Его лицо оставалось непроницаемым, словно он видел что-то, недоступное остальным. Я попытался поймать его взгляд, но безуспешно.

Праздник, казалось, не собирался заканчиваться. Наоборот, он набирал обороты. Звуки музыки становились всё громче и хаотичнее, танцы — всё более безумными, а драки — всё более ожесточёнными.

Я наблюдал за этим хаосом с отстранённым любопытством. Старался разглядеть в диком маскараде хоть какой-то намёк на окончание.

Постепенно веселье переросло в откровенную вакханалию. Пьяные местные орали песни, больше похожие на звериное вытьё, чем на человеческое пение. Мелодии почти не было, слова разобрать не представлялось возможным. Казалось, что каждый просто выкрикивает что в голову взбредет, стараясь переорать остальных.

Духовые инструменты, извлечённые из каких-то неведомых существ, издавали такие звуки, что казалось, будто кто-то мучает животное. Плясали все: и стар, и млад. Женщины то и дело задирали юбки, демонстрируя свои грязные исхудалые ноги. Мужчины же, в свою очередь, пытались ухватить их за ляжки, вызывая громкий хохот и одобрительные выкрики. Я старался не смотреть на это мерзкое зрелище, но взгляд то и дело цеплялся то за мелькающие лохмотья, то за искажённые похотью лица.

В толпе пьяных рож, подсвеченных отблесками факелов, начали чаще мелькать лица тех, кто, на мой взгляд, играл более значимую роль в этой общине.

Орм по имени Дхор — тот, что сегодня был в венце, — выделялся даже среди своих сородичей ростом и шириной плеч. Его лицо было испещрено шрамами, а в руках он сейчас держал добротный клинок и время от времени бросал свирепые взгляды в сторону толпы, словно оценивая, кто осмелится нарушить порядок. Казалось, что сегодня именно он был главным среди ормов, надзирающих за праздником.

Неожиданно праздничное безумие прервал грубый окрик. К нам, рабам, направлялся Грот. Подойдя к нашей верёвке, орм, сощурившись, оглядел нас.

— Эй! — рявкнул он, указывая на нас пальцем. — Я дам шанс!

В толпе рабов пронёсся вздох. Все взгляды устремились на орма, ожидая продолжения.

— Выйти против одного из нас! Победить — свободен! Хотеть?

«Хотеть? Алло, придурок, ты на нас посмотри… кто вам и что сделает?»

После слов Грота рабы, словно по команде, замерли, опустив головы. Никто не шелохнулся, никто не посмел снова поднять взгляд на орма. Все прекрасно понимали, что предложение Грота — это не шанс на свободу, а лишь изощрённая пытка, билет в один конец.

Исход поединка был предрешён заранее, и ни у кого не возникало сомнений, кто станет победителем. Орм, вооружённый лишь своей грубой силой, против измождённого раба, сломленного каторжным трудом и голодом. Шансов ни у кого не было. Совсем.

Я чуть приподнял голову, чтобы посмотреть на Грота, и…

«А если бы он сейчас на меня смотрел? — неожиданно пришло осознание своей тупости. — А если бы мы встретились взглядами? Что бы было? Теперь понятно, о чём предупреждал Норк…»

Удача — а может, и не она — увела меня от смертельной проблемы. В тот миг, когда я, по своей глупости, поднял голову, Грот грозно таращился в самый конец нашего ряда, выбирая себе жертву. Рабы же, в свою очередь, смотрели только под ноги, ожидая своей участи, словно приговорённые на эшафоте. И дрожали сейчас не столько от холода, сколько от животного страха. Никто не решался нарушить это тягостное молчание, понимая, что любое слово, любой жест может стать последней каплей, переполнившей чашу везения.

«Дебил… дебил…»

— Ты, — послышалось в тот миг, когда я