Земля - Евгений Аверьянов

Кто-то попытался ударить меня снизу, по ногам.

Кто-то — сверху, в шею.

Удар сзади, по спине.

Я видел это краем зрения, ощущал по едва заметным сдвигам воздуха. Клинок шёл туда, где вот-вот появится металл. Доспех принимал остальное, гасил, проглатывал.

И в какой-то момент я поймал себя на том, что просто считаю удары.

Пять.

Десять.

Пятнадцать.

Ни один не проскочил.

Кто-то из них всё-таки добрался до расстояния «слишком близко», и его меч прошёл там, где секунду назад была моя шея.

Через эту же точку прошёл мой клинок — и броня на его груди разошлась ровным, аккуратным разрезом, словно её не ковали, а чертили на бумаге. Он даже не успел понять, что произошло.

Я шагнул в сторону, разворачиваясь вместе с ним, и первая тридцатка уже была не боевой единицей, а мешаниной из людей, пытающихся не упасть, не наступить на соседа и одновременно понять, почему их оружие перестало работать.

Сзади вновь ударила магия.

Огненный сгусток, сплетённый грубо, но мощно, ударил мне в спину. На долю секунды доспех вспыхнул изнутри мягким золотистым светом, как будто кто-то провёл по нему тёплой ладонью.

Жар я ощутил только как лёгкое покалывание под рёбрами. Часть огня полезла под кожу, попробовала зацепиться, но и её встретил всё тот же новый центр тяжести внутри — якорь, сдерживающий чужую силу и перерабатывающий её в свою.

Я поднял взгляд и нашёл глазами того мага.

Он уже поднимал руки для следующего заклинания.

Не успел.

Клинок коротко дрогнул в моих руках — и между нами будто натянули невидимую струну. Мага чуть качнуло, он схватился за грудь, попытался вдохнуть — и осел на колени, прежде чем понял, что именно сейчас с ним произошло.

С тридцаткой мы закончили быстро.

Они падали не красиво, не медленно, не с трагическим кино-замедлением. Просто теряли опору, силу, дыхание. Кто-то успевал отступить на шаг-полтора, кто-то бросал оружие и пытался уйти в сторону. Но пространство вокруг меня всё равно очищалось — не потому, что я гнал их прочь, просто очень быстро вычищал те варианты, где они могли достать меня.

Я даже не вспотел.

— Я пришёл за вашим командиром, — напомнил я вслух, когда на земле остались одни стонущие и те, кто делал вид, что мёртв. — Где он?

Ответом было зло и нервное:

— Вторая линия! Вперёд!

Вторая сотня шла уже иначе.

Не строем «рассыпаться и задавить», а более собранно. Они растянулись дугой, пытаясь обхватить меня с флангов. В центре — тяжёлая пехота, по краям — щитоносцы и несколько десятков лучников, которые держались чуть позади.

Сзади уже выдвигались кавалеристы — я слышал глухой, нарастающий грохот копыт.

Неплохо, с головой у кого-то всё ещё в порядке.

Я чуть сместился вперёд, чтобы не дать себя прижать к тому месту, где уже валялись их первые товарищи. Меньше трупов под ногами — меньше риска поскользнуться на чём-то лишнем. Банальная, но важная мысль.

Сотня приблизилась на дистанцию удара — и сплошная линия стали хлынула ко мне.

На этот раз я не стал ждать, пока они окружат.

Шаг влево — меч проходит почти горизонтально, низко, задевая щит первого и край доспеха второго. Оба падают, опрокидывая следующих.

Шаг вперёд — короткий тычок в центр группы, как будто я ткнул пальцем в карту. В этом месте сразу образовалась дыра: трое пошли назад, один вперёд, так и не найдя опору.

Удар по голове сверху — я чуть наклоняю клинок, и удар сам уходит в сторону, скользя по лезвию, не находя ни зацепа, ни сопротивления.

Сбоку пытаются зайти двое — лезвие делает полукруг, как будто отсекает лишние ветки, и пространство слева очищается.

Доспех время от времени звенит от ударов — коротко, сухо.

Кто-то пытается ткнуть меня копьём в бок — древко ломается пополам, наконечник разлетается искрами.

Кто-то попадает мантией пламени — огонь расходится по пластинам и гаснет, как вода на горячем камне.

Я двигаюсь медленно — не потому, что не могу быстрее, просто незачем.

Каждое лишнее движение — это пустая трата сил.

Каждый неверный шаг — шанс на случайность, а случайности мне сейчас не нужны.

Они всё ещё верили, что числом можно переломить.

Я чувствовал это по их напору, по крикам, по тому, как плотнее сжималось кольцо вокруг.

Проходит пять минут, десять.

Сотня постепенно превращается не в строй, а в распадающийся круг, где каждый уже дерётся за себя. Связь рвётся — и вместе с ней уходит уверенность.

Сзади, наконец, набирает ход кавалерия.

Я слышу копыта, чувствую вибрацию земли, вижу краем глаза, как выстраивается клин.

Они всё ещё думают, что смогут меня снести.

Отлично.

Когда первая линия всадников входит в зону поражения, я не атакую их — это был бы идиотизм, лезть клинком на грудь скачущей лошади.

Я просто делаю шаг вправо и слегка опускаю меч.

Лошадь, несущаяся впереди, пытается увернуться от того, что не видит, но ощущает — звери чувствуют опасность лучше людей. Она делает полушаг в сторону — и врезается в соседа. Тот, в свою очередь, отшатывается, теряет опору… и клин разваливается сам по себе.

Я лишь провожу мечом по линии, где сходятся их траектории.

Лезвие почти не встречает сопротивления.

Кожа, металл, ремни — всё разрезается с одинаковой лёгкостью.

Часть всадников валится на землю вместе с лошадьми, часть пытается перескочить через образовавшийся завал… и тоже летит вниз.

Секунда, другая — и вместо мощного тарана у меня перед носом гора тел, щитов, лошадиных боков и обломков копий.

Я просто обхожу её справа, как обходят упавшее дерево на тропинке.

Маги земли наконец подключаются всерьёз.

Грунт под ногами начинает подниматься, раздуваться, словно его снизу толкают гигантскими руками.

Из земли вырываются каменные пики — острые, тяжёлые, намеренные проткнуть меня и прибить к этому месту, как бабочку к стенду.

Клинок идёт навстречу.

Не по каждому шпилю отдельно — это было бы смешно, — а по той линии, откуда они растут. Через секунду после моего взмаха половина пиков просто рассыпается пылью.

Вторая половина выстреливает позже и промахивается, выскакивая там, где меня уже нет.

Воздух за моей спиной превращается в хлыст — плотная струя ветра, что пытается снести голову с плеч. Я ощущаю, как он собирается, как вибрирует пространство. В этот момент доспех чуть подтягивает свои пластины, как живой организм, подставляющий нужную часть тела под удар.

Хлёсткий удар в шею — и… ничего.