Земля - Евгений Аверьянов
— Кто… кто ты?.. — выдавил он, сипло, глотая воздух.
Я посмотрел на него сверху вниз.
Пыль на плаще, кровь на перчатках, дрожь в плечах.
Вроде бы — всё ещё командир, но все маркеры власти уже сброшены. Остался просто парень, оказавшийся не на той стороне бойни.
— Тот, кому твой отец перешёл дорогу, — спокойно ответил я.
Он дёрнулся, будто от пощёчины.
— Отец… — он попытался выпрямиться, приподнялся на колено. — Отец скоро… он…
Фраза развалилась на несколько обломков.
В горле у него пересохло, мысли путались, опора под ногами исчезла не только в буквальном смысле.
Я молча ждал.
В какой-то момент взгляд у него фокусируется.
Он стиснул зубы, пытаясь собрать остатки себя в кучку. Пальцы вонзились в землю крепче, дыхание выровнялось.
Магия пошла столько же привычным, сколько и отчаянным путём.
Я почувствовал, как вокруг него сгущается воздух, как под кожей загораются светлые узлы силы. Он тянул всё, что ещё оставалось не разобранным в этом лагере: остатки ритуальных печатей, обрывки чужих заклинаний, полумёртвые резервы своих магов.
Кто-то на его месте бросился бы на колени и начал просить.
Он выбрал драться.
Это было… не то чтобы достойно, но хотя бы честно.
— Ты думаешь, если убьёшь меня… — он поднял глаза, и в них на секунду вспыхнула привычная гордость Черновых. — Отец отступит? Ты… ничего… не понимаешь.
— Возможно, — согласился я. — Но это не меняет того, что у тебя кончились варианты.
Я стоял в двух шагах от него, клинок — опущен, не в боевой стойке.
Он видел это и, кажется, решил, что у него есть шанс.
Порыв ветра поднял в воздух пыль, мелкий мусор, обрывки бумаги.
Сила вокруг него сгущалась, собиралась в один жгут. На долю секунды пространство стало вязким, как густой сироп. Воздух попытался ударить мне в грудь, пробить доспех, вытолкнуть сердце из клетки, остановить дыхание.
Попытался.
Я даже не двигался.
Доспех среагировал сам — пластины чуть сместились, якорь внутри подтянул силу, переработал, растворил.
Для меня этот удар выглядел как ещё один порыв ветра, чуть более тяжёлый, чем обычный.
Парень понял это.
Лицо у него сначала вытянулось, потом схлопнулось в какой-то болезненный, перекошенный комок.
Он попробовал ещё раз.
Снова поднял силу.
На этот раз попытался ударить не напрямую, а опрокинуть меня, подняв землю из-под ног.
Под ногами чуть дрогнуло.
Грунт попытался сыграть волной — и сразу же успокоился, не нашёл точки опоры.
Он дышал уже так, как будто бегал по ступеням башни туда-обратно раза три без остановки.
— Хватит, — сказал я тихо. — Ты уже всё сделал, что мог.
По его лицу прошла судорога.
Он понятия не имел, что со мной теперь делать.
Его учили командовать, атаковать, подавлять, но не учили признавать тот момент, когда сила перестаёт иметь значение.
В какой-то момент вместо ярости пришло то, чего он, возможно, боялся больше всего.
Осознание.
— Ты… не должен… — начал он, но так и не закончил.
Клинок двинулся легко.
Без рывка, без особого замаха — просто короткое, точное движение, как точка в конце предложения, которое уже и так понятно.
Я вонзил его в грудь — ровно туда, где сходились все его попытки собрать себя обратно.
Его глаза расширились.
Не от боли — от неожиданности того, насколько быстро всё закончилось.
Ни речи о чести.
Ни пафоса.
Ни обещаний от моего имени, ни проклятий с его стороны.
Просто действие.
Он попытался вдохнуть ещё раз.
Не смог.
Тело качнулось, потеряло опору — и тихо осело на землю.
Я выдернул клинок, встряхнул его от невидимой пыли и даже не стал смотреть, насколько ровно он упал.
Моя работа здесь была закончена.
Возвращаться в лагерь по своим же следам всегда странно.
Ты идёшь через ту же самую территорию, через те же кусты, мимо тех же кочек.
Но мир вокруг уже другой.
Я не оглядывался.
Слева и справа оставались поваленные палатки, разбитые повозки, разбросанные доспехи. Где-то вдали слышались редкие стоны раненых, кто-то полз к лесу, пытаясь уйти подальше от этого участка земли.
Я не собирал трофеи.
Не останавливался, чтобы проверить, кто ещё дышит, а кто уже нет.
Не добивал и не лечил.
Это была не победа на парад.
Не битва, о которой слагают песни.
Это была операция.
Задача: убрать конкретную фигуру и показать тем, кто выживет, насколько бессмысленно вставать в одну колонну с этим родом.
Я шёл через лагерь тем же шагом, каким пришёл.
Клинок висел спокойно у бедра.
Доспех постепенно глушил остатки напряжения, возвращаясь к обычному состоянию.
Где-то на краю, у первых деревьев, я почувствовал на себе взгляд.
Кто-то стоял, спрятавшись за стволом, слишком далеко, чтобы я мог рассмотреть лицо, но достаточно близко, чтобы ощутить то странное, плотное внимание.
Не страх и не ненависть — интерес.
Я остановился на секунду.
— Жить хочешь — живи, — сказал я в пустоту, в сторону леса. — Но не вздумай строить лагерь ближе, чем в сотне километров.
Ответа не последовало.
Только лёгкое шевеление ветвей, как от порыва ветра.
Я пожал плечами и пошёл дальше.
Обратная дорога оказалась тяжелее, чем путь туда.
Тогда я шёл с задачей.
Сейчас — с результатом.
Лес был всё тем же: стволы, тень, редкие птицы, осторожно притихшие после звуков давнего боя. Если прислушаться, где-то вдалеке всё ещё слышались отголоски разбегающегося лагеря — чей-то крик, лязг, треск ломаемых ящиков. Но по мере того как я уходил дальше, всё это оставалось позади, смешиваясь с фоном.
Шаг за шагом приходило то, чего не было в бою.
Усталость.
Не резкая, не обвалом — а как вода, медленно поднимающаяся из-под пола.
Сначала — тяжелеют ноги.
Потом — дыхание становится чуть глубже.
Потом — руки начинают отзываться лёгким ноющим ощущением, как после долгой тренировки.
Доспех честно держал форму, якорь внутри продолжал работать ровно.
Но тело всё равно напоминало: ты не машина, не забывай.
Я шёл, и мысли двигались примерно в том же темпе.
Медленно, тяжело, но без остановок.
Война стала личной давно.
Где-то в мёртвых мирах, где в меня кидали чудовищ только ради того, чтобы посмотреть, выдержу или нет.
Условность «человечество против абстрактного зла» давно сменилась конкретикой: я против тех, кто решил использовать душу как расходник.
Абсолют.
