Этажи. Небо Гигахруща - Олег Сергеевич Савощик
Те самые часы.
Из коробки выпала записка, составленная угловатым, геометрически выверенным почерком отца – он всегда хорошо затачивал карандаши и всегда использовал листы в клетку.
«Автоподзавод. “Заря”, 23 камня, нерж., сапф.
Сынку».
Артем слепо присел на край табуретки, не выпуская записки из рук, смотрел на это короткое «сынку», а буквы расползались и складывались в «прощен». Отец всегда говорил, что время нельзя вернуть, но можно починить. Все на свете можно починить.
Что-то забралось Артему в ноздри, поднялось по носовым пазухам, свербя в переносице, добралось до резко повлажневших глаз, защипало в уголках. И легкие будто приобрели в объеме, а вентилируемый ими воздух стал чище, и такая уверенность вселилась под шкуру, такая сила забурлила в венах – кипучая, непримиримая, – что впору самому сдвигать стены. Его раскалило докрасна, как металлическую болванку, ударами молота сбило окалину и шлак – все лишнее, что он так долго таскал с собой.
Артем примерил часы и только тогда вспомнил, что «Заря» работает на двадцати одном камне. Он снова заглянул в коробку и обнаружил под ватой липкую грушу из податливой резины – простейший инструмент часовщика, позволяющий без труда открутить заднюю крышку часов. Долго возиться не пришлось.
Отец придумал идеальный способ спрятать алмазы, чтобы при этом всегда держать при себе, ему даже не пришлось размещать их слишком глубоко в механизме – Артем отыскал бесцветные камни невооруженным взглядом, – а чтобы снять их с клея, достаточно будет их попросту нагреть.
Артем установил крышку на место, радуясь смекалке старика.
Насыщенный кислородом мозг продолжал работать со скоростью ЭВМ. Ослепительно ярко, словно магниевые, горели синапсы, пересобирая детали головоломки. Когда Артем вставал с табуретки, он уже знал, что будет делать, и знание это развеяло его страхи не хуже всякой надежды.
Ноги сами понесли в комнату Полины. Она не шутила, говоря, что хранит заначку под матрасом, толстая пачка талонов едва поместилась во внутренний карман пиджака. Хватит на одно самоубийственное дельце.
Артем поискал глазами, чем бы написать записку, затем вспомнил, что всегда таскает с собой карандашный огрызок. Криво нацарапанное послание с призывом не волноваться и обещанием все возместить оставил там же, под матрасом.
Больше терпеть было невмоготу, и он не стал дожидаться жену с сестрой, как планировал, запер за собой квартиру и даже не сбежал – слетел, едва касаясь ступеней, с шестого этажа на первый. Дальше в соседний блок, бегом, и вот уже стучит кулак в железную обшивку Шиловской гермы.
– Чего расшумелся?
Шилов на пороге казался ничуть не пьянее, чем полчаса назад. Артем бесцеремонно протиснулся мимо него в полутемную прихожую и дождался, пока гермозатвор вновь отрежет их от коридора.
– Вот, это чтобы все подготовить. Будет больше, будет бурый и водка, всё, что скажешь.
Шилов и не взглянул на протянутую пачку, в горле у него забулькало.
– Я же сказал. С детьми никак.
– Только женщина. Я все придумал. Возьми.
Он должен спасти хоть кого-то. Вытащить двоих – это больше, чем ничего.
– Брюхатую? Нет.
– Я все придумал, у меня есть план. Возьми.
Света из кухни в прихожей явно не хватало, воздуха тоже. Шилов молчал, опустив голову, тени накрыли его капюшоном.
– Бери же!
Артем не узнавал собственного голоса, хотелось выть сиреной, рычать порождением багрового тумана. Сейчас ему, всему наэлектризованному, воодушевленному, внезапное капитулянтство Шилова казалось до паскудства мелочным, безобразным. Что же это он, гад, глаза прячет? Так красиво все расписывал, а теперь на попятную?
Нет уж, Гарин, ты его прижми. Наори, если потребуется, всю душу из прохвоста вытряси, в глотку ему эти талоны засунь поглубже, но не отступай.
– Просмотрел ты тогда, Шилов. Ошибся. Не было под этим пиджаком никакой порядочности, сдать я тебя хотел, понял? Вернуться на пропускной и сдать. Потому как с порядочностью не рождаются и вместо рубахи не носят. Это всегда выбор заново, здесь и сейчас.
Долго они стояли в тишине и полумраке, повышая температуру прихожей тяжелым дыханием. Протянутая рука Артема затекла, мышцы будто забили стекловатой, но он решил ни за что ее не опускать, пока сама не отвалится.
А затем Шилов выбрал.
XI
Артем еще никогда не видел Томика таким счастливым. Мальчик с перебинтованной головой сидел в кресле-каталке, кислородные трубки тянулись из его носа, а капельница бесперебойно разбавляла химией его слабый кровоток, и все же он улыбался. Ведь совсем скоро он впервые покатается на лифте.
Павлютин задержался в дверях кабины, хлопая себя по карманам.
– Ты ключа моего не видел?
Вечно он разбрасывал свои вещи где ни попадя. Артем пожал плечами, рассеянность начальства играла ему на руку. Полчаса назад он взял со стола в командирской забытый ключ и незаметно передал Инге вместе с новой порцией бурого биоконцентрата.
– Поехали, у меня есть.
Лифт им разблокировали совсем ненадолго, и Павлютин был вынужден сдаться. Сопровождающий их ликвидатор нажал кнопку семнадцатого этажа.
– Думаешь, самый умный? – едва слышно проговорил Павлютин, подпирая Артема плечом, когда кабина не спеша поползла вверх. – Думаешь, мне по камерам ничего не видно?
Артем прикрыл глаза, сильнее вжимаясь в обшарпанную стенку и лихорадочно соображая, что ответить и не поздно ли вообще хоть что-то говорить. На поверхности тьмы плавали цветные круги. Все, Гарин, допрыгался?
– Я все еще твой руководитель, а ты мне подчиняешься, – продолжал цедить Павлютин. – И нарушения должностных инструкций я не потерплю. Или ты специально нарываешься? Мне плевать, какие вы там шашни водите с подопытной, хоть второго дитёнка ей потом заделай, но я запретил кормить ее бурым.
Артем дождался, пока сердце вернет себе прежний ритм, и так же тихо спросил:
– Почему?
– Правда не слышал или прикидываешься? – Павлютин покосился на него, добавил чуть мягче: – Подробностей не знаю, говорят, были исследования… В редких случаях бурый дает побочный эффект, какой-то элемент в составе может нарушить развитие плода.
– Насколько редких?
– Я сейчас не риски собираюсь просчитывать, я тебе говорю о прямом нарушении…
– Виноват, – перебил Артем, не чувствуя себя ни виноватым, ни заинтересованным больше в этом разговоре.
И откуда ему было знать? На этикетках такого не пишут. Беспокойство его никуда не делось, наоборот, по бензиновой пленке вот-вот грозила пробежать искра. Перед глазами встали доверху забитый консервами холодильник и Таня, ковыряющая вилкой багровую
