Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Принеси, — коротко кивнула Кира, не отпуская Братислава.

Он, обрадованный возможностью уйти, кивнул и почти бегом выскользнул за дверь, пропуская сквозняк.

Старший дружинник шагнул ближе, глухо скрипнув сапогами по полу.

— Княгиня… не принимайте всё так близко. Тут… все так жили. И до нас, и после нас. Терем как терем, — сказал старший дружинник, будто пытался убедить и себя, и её в обыденности происходящего. В голосе его прозвучало усталое примирение, как будто он смирился с этим мраком ещё много лет назад.

— Нет, — Кира медленно покачала головой, разглядывая резные балки, стены с потёками, тёмные пятна в углах. — Это не терем. Это… — Она не закончила фразу, потому что слова как будто застряли в горле. Воздух был таким густым, что каждый вдох давался с трудом.

— Что? — спросил дружинник, наклонившись чуть ближе.

— Ничего, — отрезала она коротко, чувствуя, как тяжесть усталости снова накатывает.

— Если… если хотите, я могу показать другие покои, — предложил он. — Там светлее.

— Где?

— На южной стороне. Там меньше… ну… всего этого, — он не стал называть, чего именно, будто боялся, что слово само прицепится к воздуху и останется тут навсегда.

— Веди, — коротко сказала Кира, обняв сына крепче.

Они пошли через ещё один переход. Этот был чуть выше, но воздух не становился легче — по-прежнему липкий, тягучий, от него по коже шёл мелкий холодок. Вдоль стен вились широкие, рваные полосы плесени, сливавшиеся с сыростью так, что казалось, сама стена сгнила изнутри.

Братислав тихо всхлипнул, сжал кулачки.

— Ма, я не хочу тут, — прошептал он, едва слышно.

— Я знаю, — Кира тихо притянула его к себе. — Я тоже не хочу.

В этот момент в проходе показался слуга, тот самый молодой. Он держал в руках два светильника с новым, тускло-жёлтым огнём. Осторожно, будто не был уверен, можно ли их передавать, он протянул их Кире.

— Держите. Эти получше. Правда, — слуга говорил с такой осторожной надеждой, будто сам верил: новый свет хоть немного вытеснит тьму.

Кира взяла один светильник. Пламя дрогнуло, вытянулось кверху и вдруг метнуло длинную, живую тень — стены зашевелились, в глубине замелькали углы и балки, будто жили своей отдельной жизнью.

— Вы видели… — Кира задержала взгляд на слуге, — видели… как его несли?

Слуга побледнел, отступил на шаг.

— Кого… княжича?

— Да.

Он неуверенно покачал головой.

— Нет. Я тогда… я не был тут. Но говорят… — он замолчал, сглотнул, словно слова были тяжёлыми, — говорят, что кровь шла долго. Что долго не могли смыть.

Кира шагнула дальше, в новый, ещё более узкий переход. Стены тут были ближе друг к другу, и огонь в руках рисовал на них расплывчатые пятна, похожие на старую сырость.

— И всё равно не смыло, — бросила она через плечо.

— Так… дерево, — виновато отозвался кто-то из слуг. — Оно впитывает, сколько ни мой.

Кира резко остановилась, за ней замерли и остальные. Тяжёлый, напряжённый воздух давил сильнее, чем прежде.

— А вы… — она оглядела всех по очереди, задерживая взгляд, — вы не боитесь тут жить?

Молодой слуга ответил первым, глаза его были слишком открыты:

— Боюсь.

— Так почему не уйдёшь?

Он медленно развёл руками, взгляд опустил:

— А куда?

— Все боятся. И всё равно живут, — тихо бросил кто-то сзади, и от этих слов стало ещё холоднее.

Кира шла дальше, не оборачиваясь. С каждым шагом переход становился чуть светлее, воздух суше — но запах гнили, сырости, старых тряпок всё равно висел тяжёлым слоем, въедался в волосы, одежду, кожу.

Переход вывел их в небольшое помещение — не тесное, но и не просторное. Здесь потолок был ниже, стены светлее, под ногами не скрипело. Из-за открытых окон тянуло прохладой, и где-то в углу стоял старый сундук с обитыми железом краями.

— Это лучшее? — Кира огляделась, не скрывая иронии.

— Ну… да, — нерешительно ответил слуга, переминаясь с ноги на ногу.

— Значит, будем тут, — сказала она.

Слуги закивали, сразу начали суетиться: один бросился стелить на лавку, другой стал открывать сундук, третий распахнул окно пошире, чтобы проветрить — движения резкие, суетливые, как у птиц, которых напугали.

Старший подошёл ближе, лицо его было напряжённым.

— Княгиня… если что-то не так — скажите. Мы… поправим, — в голосе слышалась тревога, почти мольба: только бы не рассердилась.

Кира медленно посмотрела на него, взгляд у неё был усталый и тяжёлый.

— Ничего тут не поправить.

Он непонимающе нахмурился, чуть наклонил голову.

— В смысле?

— Тут всё… уже сделано. До нас. И не нами, — голос её был тихим, но каждое слово отчётливо резало воздух.

Он неловко почесал шею, оглянулся.

— Ну… да. Такое место, — пробормотал он, будто оправдываясь.

Кира посмотрела на Братислава: тот, совсем обессилев, уже почти спал, уткнувшись ей в плечо, а пальцы по-прежнему крепко держались за её рукав.

— Ложись, — тихо сказала Кира, поглаживая сына по спине.

— Ма… — он поднял голову, глянул снизу вверх, — не уходи.

— Не уйду, — она даже не подумала о другом ответе. Прижала его крепче, пока он устраивался, укутываясь в грубое, ещё холодное одеяло.

Слуги вышли, осторожно прикрыв за собой дверь. В комнате осталась тишина, только влажный воздух, тяжёлый, как мокрая шерсть, и чуть слышный, неразличимый запах старины, который невозможно вытравить.

Кира села на лавку, не выпуская Братислава из рук. Он затихал на её коленях, дышал ровно, тепло, с каждым вдохом цепляясь за неё всё сильнее.

Она медленно осмотрела стены, вгляделась в углы, в закопчённый потолок — всё здесь было темнее, чем нужно, темнее, чем должно быть. Будто сам свет боялся оставаться надолго.

«Это сердце. Гниющее сердце», — пронеслось у неё в голове, и от этой мысли стало холодно, как от сырого камня.

Кира проговорила вслух, едва слышно, одними губами:

— Владимир выбрал себе вот это.

Братислав пошевелился, сонно потянулся к ней.

— Ма?

Она поцеловала его в макушку, держала долго, пока не почувствовала, как ребёнок окончательно расслабился.

— Спи.

За окном снова тянуло сыростью, снаружи где-то скрипнула балка — так тихо, что звук больше напоминал выдох