Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
— Ты меня бесишь своим спокойствием! — выкрикнула Рогнеда, глаза налились злостью и обидой. — Ты… ты… должна либо плакать, либо драться! А ты… как бревно стоишь!
— Прости, что разочаровала, — сказала Кира без насмешки, голос её был усталый, ровный.
Рогнеда шагнула вперёд, едва не налетев на Киру.
— Я забираю покои. Сегодня. Сейчас. Чтобы к утру я была здесь, а ты… где-нибудь в углу, — в голосе прозвучала победа, но и что-то ещё, почти мольба.
Кира кивнула, ни единым мускулом не выдав себя.
— Хорошо.
— «Хорошо»?! — Рогнеда резко ударила ладонью по столу, глухо. — Ты… ты ненормальная.
— Может, — едва слышно сказала Кира. — Но я устала. И не собираюсь мериться с тобой стенами.
Рогнеда смотрела на неё в упор, не веря, будто ждала, что сейчас наконец разразится буря, что Кира кинется защищать своё, закричит или расплачется. Но ничего не происходило. В комнате стало так тихо, что слышно было, как скребётся за окном ветка по бревну.
— Ты слабая, — прошептала Рогнеда, голос чуть дрожал, будто это признание вырвалось само.
— Нет, — ответила Кира спокойно, глядя ей прямо в лицо, — я просто не хочу тратить силы на то, что не спасёт ни меня, ни моего сына.
Рогнеда коротко вздрогнула. На секунду в её чертах промелькнуло что-то уязвимое — слабость, может быть, или сомнение, но она быстро взяла себя в руки, губы сжались в тонкую линию.
— Ладно, — сказала она, отступая к стене. — Раз ты уступаешь — уйди. Сейчас.
Кира подошла к кроватке, подняла Братислава, бережно прижала к себе. Ребёнок застонал во сне, маленькая рука сжалась в кулачок, головка ткнулась Кире в плечо. Меховой плат укрыл его почти целиком.
Кира посмотрела на Рогнеду, в глазах её не было ни злости, ни страха — только усталость.
— Я уйду. Но запомни: мне не стены нужны. И не покои. Мне нужно, чтобы мой ребёнок был жив, — сказала она негромко, отчётливо.
Рогнеда вскинула голову, в лице мелькнула насмешка.
— И ты думаешь, я трону твоего ребёнка? Думаешь, я чудовище?
— Я ничего не думаю, — ответила Кира, чуть качнув головой. — Я вижу, что ты раненая. И раненые иногда кусаются.
Рогнеда резко отвернулась, плечи застыли, спина стала прямой, как доска.
— Проваливай уже, — бросила она через плечо.
— Ухожу, — сказала Кира просто, без гнева и обиды.
Она сняла мех с вешалки, укутала сына плотнее, прижала его к груди, медленно прошла мимо Рогнеды, не обернулась, не задержала шаг. Доски пола скрипнули под её ногами. Тяжёлая дверь светлицы тихо затворилась за нею, оставив Рогнеду одну.
В пустой комнате Рогнеда стояла, не двигаясь, потом прошептала едва слышно, глядя на потухший уголёк:
— Почему… почему она не боится меня?
А Кира, шагая в дальнюю, сырую половину терема, держала Братислава крепко, смотрела на его уставшее, тонкое личико, и в груди раздавалось только одно:
«Началось. Теперь — до конца».
Глава 65. Чужой наследник
Крик рассёк ночную тишину лагеря, словно остриё, высекая дрожь в чёрных палатках, сливаясь с порывами ледяного ветра.
Шатёр Олювы трясся, будто его сжимали гигантские невидимые ладони: холст дрожал на подпорках, скрипели верёвки, и сквозь ткань пробивались судорожные, рваные вопли — сиплые, с хрипотцой, на варяжском наречии, в котором угадывалась и боль, и отчаяние, и злость. Толпа мужчин, молодых и старых, кучковалась у входа, не решаясь приблизиться вплотную: каждый боялся не только крови, но и проклятия, висящего над этой ночью. Повитуха с плечами, как у старого солдата, седые косы стянуты узлом, стояла, расставив руки, будто готовая отбивать напор, и молчаливо буравила каждого взглядами — впустить могла только тех, кто нужен для дела.
Кира замерла рядом, едва дыша. Два шага до входа, но каждый казался пропастью. Она вцепилась пальцами в край полога, ткань под её руками натянулась, побелели костяшки, ногти врезались в ткань. Воздух вокруг был густым, пахло дымом, мокрой землёй, кислым потом и страхом.
Изнутри донеслось протяжное, животное рычание — будто зверь, загнанный в угол, звал на помощь или проклинал саму судьбу.
— А-а-а-а! Hel...! Helvete!
— Пустите, — тихо сказала Кира.
Повитуха скосила на неё тяжёлый взгляд.
— Некуда вам тут, княгиня. Тут и так людей хватает. Идите к своим.
— Там рожает жена князя, — сказала Кира ровно. — Я тоже жена князя.
— Жена-то жена, — буркнула повитуха. — Да только пользы от вас… вы в травах да в книгах. Тут кровь да кости, тут не книжки.
Внутри снова заорали, уже две голоса — Олюва и другая, молодая.
— Пустите, — повторила Кира чуть громче. — Я умею помогать. Я кровь видела не меньше вашего.
За спиной кто-то шепнул.
— Пусть идёт. Если что две головы лучше.
Повитуха сплюнула в сторону, отшатнула полог.
— Ладно. Только под ногами не путайтесь. И чтоб не пищать.
Кира шагнула внутрь, плотно притягивая за собой полог, и тут же в лицо ударило раскалённое дыхание палатки. Жара обжигала, влажный пот мгновенно выступил на лбу и в подмышках. Коптящая лучина низко нависала над входом, отбрасывая на стены причудливые, дёргающиеся тени, будто в шатре теснились не люди, а одержимые духи.
В глубине потрескивал очаг, багровые угли перебрасывали искры, освещая подвешенный над ними тяжёлый котёл. Туда клали травы, и с каждым новым вздохом в горле першило от пряного, резкого запаха — будто кто-то жёг полынь и острые семена. Поверх этого стоял удушливый дух пота, гари, крови и того особого, липкого страха, который висел над родами — страха потерять, страха не родить, страха увидеть мёртвого.
На низком ложе из старых овечьих шкур и рваных простыней лежала Олюва. Лицо блестело, словно намазанное жиром, волосы сбились в спутанные пряди, прилизались ко лбу, к вискам. Челюсти сжаты, так что скулы казались острыми, как лезвия, и вся она напряглась, выгнулась дугой, будто ждала удара. Ноги согнуты, ступни упёрты в край ложа, колени раскинуты — между ними темнело нечто живое, скользкое, залитое кровью, влажное в свете лучины.
Две повитухи склонились у её ног — их руки работали быстро, ловко, но движения были взволнованными, нервными. Одна поддерживала Олюву за бедро, другая вытирала ладонью лоб, нашёптывая что-то на ухо. Третья стояла у изголовья, торопливо разворачивала свёрток с
