Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко
Его ладони сжались, глаза уставились в пол.
— Но от нас — да.
Он шумно выдохнул, взгляд стал беспомощным. Плечи ссутулились, пальцы скользнули по краю стола.
— Кира… мне нужно, чтобы ты осталась рядом. Хоть как-то. Хоть в чём-то. Потому что всё рушится, и если ты уйдёшь от меня сейчас…
Её голос был тише шороха золы под ногами.
— Я не ухожу, — сказала она, глядя куда-то в сторону, — я просто… больше не верю.
Владимир будто остолбенел. Лицо его побледнело, в глазах мелькнула пустота.
— Не веришь?
— Нет.
Кира подняла полог внутренней половины шатра. В светлом проёме мелькнула её спина, тонкая, прямая, будто удерживала на себе не шатёр, а что-то намного тяжелее. Она остановилась, задержалась, бросила через плечо:
— И не ревную, если ты этого ждёшь. На это у меня нет сил.
Полог дрогнул, начал медленно опускаться, пропуская сквозняк. Владимир шагнул вперёд резко, будто хотел перехватить её, остановить.
— Кира, подожди. Скажи хоть что-нибудь. Что угодно.
Он протянул к ней руку, но пальцы замерли в воздухе.
— Я всё сказала.
Её голос прозвучал сдержанно, почти безжизненно, и полог опустился, отделяя её фигуру от света очага, от тяжёлого воздуха шатра, от всего, что ещё связывало их за этот вечер.
За тканью затихли шаги. Пару секунд слышно было только, как ветер метался снаружи, бил по пологу с резкой настойчивостью, а угли в очаге слабо потрескивали, разбрасывая багровые искры по чёрному золистому полу.
Владимир остался стоять на месте, не двигаясь, спина его чуть согнулась, кулаки сжались так, что побелели костяшки. Тени от костра ползли по его лицу, делая его старше и усталей.
— Чёрт… — прошептал он глухо, опуская голову, — чёрт, Кира… это не так должно было быть.
Он опустил руку, так и не решившись сделать ни шага, ни слова вдогонку.
Ответа не было.
В шатре повисла такая тишина, будто стены навалились, сдвинулись, лишая воздуха, отгораживая от всего мира. Ветер снаружи метался, хлопал пологом её половины шатра — настойчиво, как будто кто-то всё пытался войти, да не решался.
Кира вошла внутрь, не стала зажигать лучину, шагала вслепую — ступни тонули в ворсе шкуры. Она сразу опустилась на колени, словно ноги отнялись, всё тело налилось странной ватной тяжестью.
Шкура под ней была холодной, не греющей, жесткой; дублёный мех впитывал дыхание, а запах сырости и старого дыма щекотал нос, мешал дышать ровно. Она уткнулась лицом в ворс, прижала ладонью рот, чтобы ни один звук не вырвался наружу.
Тело содрогалось — короткие, судорожные вздрагивания, потом рыдания, глухие, так что даже ветер не мог их перебить. В груди всё сжималось, выворачивалось, будто кто-то с силой тянул изнутри.
«Ну всё. Всё. Хватит. Очнись. Ты же знала. Знала. С первого дня».
Кулак сжался до боли, медное кольцо впилось в кожу, оставляя острый след. Кира не отпускала, только сильнее прижимала его ко лбу, чтобы не разлететься на части.
За спиной раздалось тихое шевеление — Братислав перекатился во сне.
«Что ты думала? Что он будет… что? Верным? Одним? Ты что, с ума сошла? Тут так не бывает. Ты же видела. Видела сто раз».
Она выдохнула прерывисто, воздух сорвался — холодно, почти больно. Ворс под лицом намок, стало тяжело дышать, щёки горели.
— Тихо… тихо… — прошептала она сама себе, но голос сразу дрогнул, сорвался на хрип. — Не надо, слышишь… хватит…
Она оторвалась от шкуры, тяжело подняла голову. Воздух был густой, горячий от дыхания, кожа на лице пылала, будто её били. Пальцы дрожали, когда она провела ими по щеке — влажная, горячая, липкая от слёз.
— Дура, — выдохнула она едва слышно, — ну что ты хотела? Что ты… что он…
Плечи дёрнулись, дыхание сбилось, слова прерывались на вдохах. Губы дрожали, как у человека, который уже не пытается держаться.
Полоска света от костра, пробивавшаяся под пологом, дрожала, будто сама боялась войти внутрь. Тень Киры металась по стенам шатра — будто там, за её спиной, кто-то ещё сидел, наблюдал, не вмешиваясь.
— Он же сказал, — попыталась она говорить ровно, но голос ломался, — сказал же… что ему надо. Всегда надо. И ради дела, ради крови, ради… этих всех… — она ударила кулаком в шкуру, звук вышел глухой, будто ударила в живое. — А ты… что? Ты думала… что тебя выберут?
Она всхлипнула, коротко, а потом вдруг засмеялась — низко, хрипло, без воздуха. Смех сорвался, будто споткнулся.
— Выбрать… тебя, — прошептала она, — конечно. Хорошее дело.
Смех оборвался, плечи вздрогнули, ладонь снова легла на рот, чтобы не разбудить сына.
— Тихо… Братислава не буди… тихо…
Она втянула воздух рвано, будто после долгого погружения. В груди что-то хрустнуло — не физически, а внутри, там, где всегда было её упрямое, живое тепло.
«Любовь. Да какая любовь? Ты не жена. Ты не жена. Ты просто… удобная. Ты первая, пока удобная».
Слёзы снова пошли, тяжёлые, горячие, с привкусом соли. Она стёрла их тыльной стороной ладони, но сразу почувствовала новые — будто тело само выбрасывало то, что не могло больше держать.
Кира сорвала с пальца медное кольцо — резко, будто оно жгло кожу. Металл лизнул светом от костра, дрожал в её пальцах. Она подняла его к глазам, вгляделась — в крошечные царапины, в отполированный край, в то, как её собственное лицо искажалось в крошечном отражении.
Хотела бросить. Рука дёрнулась — резко, почти с болью в запястье.
Но остановилась.
Кольцо легло в ладонь. Маленькое, тёплое от её кожи, как живое.
— Нет… — сказала она почти беззвучно, едва разжимая губы. — Не сейчас…
Ладонь с кольцом медленно закрылась, будто сама собой, и Кира прижала её к груди. Сквозь тонкую ткань чувствулась неровность металла, будто он бился там, где должно быть сердце.
— Ты же знала… — прошептала она. — Ты же знала, что будет больно. Что он… что он не сможет иначе. И всё равно… всё равно…
Голос захлебнулся. Она склонилась вперёд, уткнулась лбом в колени, плечи сжались. Воздух был тяжёлым, горячим, и казалось, будто весь шатёр давит сверху, не даёт вдохнуть.
— Господи… зачем я… зачем…
Слова дрожали, застревали. Она попыталась втянуть воздух, но горло сжалось, будто от удушья.
— Я… я же не могу это… я не могу… — выдох сорвался в шёпот, с хрипом.
Полог шатра едва
