Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

— Княгиня… а… сколько мяса для варягов? Они же всегда… ну, требуют больше обычного, — спросил он, осторожность звучала в каждом слове.

— Столько же, сколько обычно. — Кира не обернулась. Голос её прозвучал жёстче, чем хотелось бы. — Не меняйте ничего.

Она подняла глаза и вдруг добавила уже тихо, почти шепотом, но так, что все вокруг притихли:

— Ничего.

Рыжий не выдержал взгляда, отвёл глаза в пол, губы его сжались.

— Как скажешь… — пробормотал он, морщась, будто ожидал окрика.

Кира двинулась к дверце подклети, не оглядываясь, как будто лишь проверяет чистоту и порядок, но в каждом её движении сквозила напряжённая деловитость. Она нагнулась низко, провела рукой по краю, чувствуя под ладонью шероховатость дерева и холод сырости.

Позади послышался голос, негромкий, но цепкий, будто намеренно брошенный ей в спину:

— Княгиня, что ты всё там смотришь? — спросил слуга, тот самый, что утром стоял в дверях с бочонком меда, внимательно следя за каждым её шагом.

Кира резко выпрямилась, плечи напряглись.

— Тут? — Кира негромко постучала по каменной плите, прислушиваясь к глухому отклику. — Грязь тут. Я велела слугам вымыть, — она говорила сухо, даже чуть раздражённо, будто оправдывалась не перед ним, а перед самой собой. — Проверяю.

Она шагнула ближе, оценивающе оглядела подклет. Запах сырости щекотал ноздри, из-под пола тянуло прохладой.

— Что-то не так? — спросила, не меняя выражения лица, только глаза прищурились внимательней.

Он быстро смял губы, будто хотел что-то сказать и передумал.

— Н-нет… просто… ты туда часто… ну, я заметил, — пробормотал он, слова срывались с языка, взгляд его метался — то по полу, то по стенам, не решаясь встретиться с её глазами.

— Замечай меньше, — сказала Кира ровным, чуть стальным голосом, отчётливо, чтобы не оставалось ни тени сомнения. — Это приказ.

Он остолбенел на миг, будто боролся с собой, затем поклонился коротко и отступил назад, пятясь осторожно, словно от горячего.

«Он что-то понял. Или, по крайней мере, думает, что понял», — пронеслось у неё в голове, и на миг пересохло во рту.

Кира вернулась к длинному столу, пальцами ощупала кувшин — по холодной глине провела трещинка, и она быстро проверила, не ушла ли глубже. Двое слуг суетливо укладывали на столе деревянные блюда, переставляя их то в одну, то в другую сторону.

— Нет, стоп, — она резко подняла ладонь, и слуги замерли. — Вот это уберите, — кивнула на большое резное блюдо. — Слишком на виду, не надо так. Возьмите поменьше.

Один из слуг нахмурился, брови сдвинулись на переносице.

— Почему? На пиру всегда такие ставили… Это же для княжеских гостей… — выговорил он, растерянность и даже лёгкое недоумение звучали в каждом слове.

— Потому и уберите, — Кира оборвала его быстро, почти отрывисто, как отсекают лишнее. — Сегодня нужно, чтобы всё выглядело… как обычно. Не хочу, чтобы кто-то подумал, будто мы что-то меняем.

Другой, помоложе, резко поднял голову, голос его прозвучал слишком быстро, сдавленно, почти выкриком:

— А мы разве меняем?

Кира повернулась к нему медленно, не спеша, и посмотрела в упор — в её взгляде было что-то тяжёлое, холодное.

Слуга тут же замолчал, опустил голову, плечи поникли, пальцы сцепились — руки мелко дрожали, будто от холода.

— Нет, — Кира произнесла спокойно, без тени сомнения, и это спокойствие давило сильнее любого крика. — Мы ничего не меняем. Ни в пиру, ни в тереме. Всё будет так, как всегда. Запомнили?

— Да, княгиня… — откликнулись слуги нестройно, почти шёпотом, их лица вытянулись, челюсти застыли, будто ожидали подвоха.

Тонкая ниточка напряжения протянулась по всей горнице — как невидимая струна, натянутая от одного взгляда к другому. Слуги теперь передвигались тише, будто каждый шаг их отдавался эхом в воздухе. Оглядывались украдкой — на неё, на дверь, на своих, и даже на стены, как будто сами доски могли их выдать.

Кира чувствовала это всей кожей: недоверие, лёгкий привкус страха и чужого шёпота, ползущего за спиной.

Она знала — стоит оступиться, неверно посмотреть в сторону подклети, всё, над чем она столько времени работала, рассыплется. Всё вылезет наружу, и уже не будет пути назад.

К ней, неуверенно ступая, приблизилась старая служанка, вся перекрученная от жизни, пальцы в узлах, лицо морщинистое, с прищуром.

— Княгиня… а пир… он долго будет? Мне бы у кормилицы спросить… оставаться ей… или… — голос дрожал, будто стучал по полу.

— Оставаться, — Кира ответила слишком резко, будто отсекая лишние мысли, и тут же поймала себя на этом.

Служанка вздрогнула, едва заметно отшатнулась.

Кира чуть смягчилась, дыхание её стало тише.

— Прости, — сказала она, стараясь не смотреть в глаза, — да, пусть остаётся. Пусть сидит в женской половине, там будет спокойнее.

Она помолчала, глядя мимо служанки, потом добавила, уже совсем тихо, но твёрдо:

— И никого туда не пускать. Слышишь? Никого.

Служанка закивала, зашептала что-то себе под нос, всё ещё дрожа, как от сквозняка.

— Даже дружинников? Если кто из них… ну, случайно… — прошептала она, чуть поднимая глаза.

— Особенно дружинников, — Кира сказала жёстко, не терпя возражений. — Отгони. Скажи, что это мой приказ.

Старуха быстро зашаркала к двери, кутаясь в платок, словно хотела спрятаться от лишних глаз.

Слуги переглянулись, тревожно, быстро. Один из них, с более твёрдым подбородком и прямой осанкой, шагнул к Кире, будто набираясь смелости перед бурей.

— Княгиня… скажи честно… что происходит? — голос слуги звучал глухо, будто он говорил не ей, а собственной тени. — У нас у всех… ощущение, будто… что-то… — Он сглотнул, не находя слов, и выдохнул, опустив голову. — Что-то нехорошее.

Кира смотрела на него долго, взгляд её был тяжёлый, выжидающий, будто она решала — стоит ли вообще отвечать. Тишина между ними стянулась в тонкую, вязкую нить.

— Ничего, — наконец сказала она, медленно, почти с упрёком, как мать, уставшая от детских страхов. — Ничего не происходит. Просто вы слишком много слушаете.

Кира подошла ближе, почти вплотную, и понизила голос до шёпота:

— И слишком много спрашиваете.

Он вздрогнул, торопливо кивнул, пятясь назад, глаза его метались, будто искали спасения в чужих лицах.

За дверью послышались шаги — тяжёлые, с уверенностью человека, знающего, что ему никто не запретит войти. Дружинники проходили мимо,