Инфер-11 - Руслан Алексеевич Михайлов
— Налей мне! — велел он сорванным голосом замершему парню рядом.
Тот поспешно подхватил бутылку, едва не выронил, чуток разлил, но все же разлил по стопкам, а сам сделал пару больших глотков прямо с горла, медленно отступая в тень. Судя по его виду, он мечтал только об одном — чтобы его не прогнали и не лишили возможности дослушать разговор.
Я заговорил первым.
— Месть… это для тех кто будет мстить. Неважно хочешь ты мстить или нет, боишься или нет, считаешь это правильным или нет. Главное — ты будешь мстить. Ты подготовишься, разработаешь план, каким бы он ни был, наточишь наваху и отправишься мстить, твердо зная, что идешь разменивать свою жизнь на чужую. Или не станешь ничего подготавливать — увидел, напал и плевать что там будет с тобой лично. Вот что такое месть, амиго. Она для тех, кто действует… а не просто носит шнурок со старым гвоздем на шее…
Он молчал. А я, сделав еще глоток текилы, задумчиво продолжил:
— А он действует умно… и живет долго… пятьдесят лет назад уже орудовал в глубине материка? За полвека придвинулся почти вплотную к побережью, создав здесь пока не трогаемую им буферную зону. Как же сука умно…
— Почему умно, сеньор? — это не удержался от вопроса затихший в сумраке парень рядом с прожектористом, решивший, что сон не для молодых — Почему?
— У побережья в тропиках всегда больше жратвы — равнодушно ответил я — Здесь соединяются вместе дары суши и океана. Неурожай в одном месте — жрешь больше с другого источника. Нет охоты — рыбачь, собирай моллюсков. Океан стал дарить меньше — топай в джунгли, лови рыбу в реках. Поэтому вытеснение населения в прибрежную зону не обречет их на голод и заодно успокоит, не заставит думать о возвращении назад в родные джунгли. Умно… очень сука умно… От этой продуманной тактики пахнет серой слизью…
— Что?
— Да так… ничего… и еще, амиго — я снова ткнул старшему охраннику в грудь — Ты до этого тихонько так выяснял что лично я думаю о Альбаире, прежде чем сознаться в своей к нему ненависти. Так вот… в следующий раз можешь не спрашивать и не выяснить ни у кого. Даже если точно будешь знать что это боец Альбаира — смело изливай ему душу и признавайся в ненависти.
— Это почему же?
— Потому что их это обрадует. Все что они делают так это вселяют во всех вас страх перед белым полководцем Альбаиром. Сожжение заживо, гвозди, вырезание всего селения, бродящий там Зверь… все это работает как одна большая стена, не позволяющая вам даже думать о том, чтобы вернуться на запад, откуда вас выгнали. И ты — яркий пример. Твой дед был сожжен заживо, твой отец видел это и передал ненависть и… панический страх тебе и твоим братьям, после чего прожил свою жизнь и умер с гвоздем на груди. Ты и твои братья… проживете свою жизнь, передадите ненависть своим детям и умрете с амулетами мести на груди или передадите старшим. Но никто из вас даже не сунется на запад. Никогда. И дети ваши не сунутся. А еще лет через тридцать амулеты сначала повиснут на стенах под вашими аляпистыми потртерами сделанными сельскими художниками, потом перекочуют на дно сундуков… и вы окончательно забудете про месть… но не про страх, что запрещает вам даже смотреть в сторону запретного запада… Ну что… я достаточно разогрел твое чувство мести своим словами, амиго?
— Будь ты проклят, незнакомец…
— Да что ты?
— Я… прости… я не хотел… но каждое твое слово как удар ножом в сердце. Альбаир сжег моего деда! Изгнал нас!
— Да… и продолжает это делать. И что?
— Как что⁈ За что⁈ Кто дал ему это право⁈
Наклонившись ближе, я ласково предложил:
— Так ты пойди да спроси.
Опять тишина… опять срывающийся голос:
— Налей мне еще, парень!
Булькает текила, затем переливается в жадную глотку и наконец следует долгий выход:
— Мерд-е-е-е…
— Знаешь что самое страшное? — спросил я, делая шаг к прожектору.
— Что?
— Если твои речи о мести пропитают насквозь голову одного из твоих сыновей… или двоих из них.
— И что в этом плохого?
— И они отправятся мстить. Возьмут свои наточенные навахи, украдут твой тупой амулет и уйдут на запад. А потом их распнут на крестах такими же гвоздями и сожгут заживо. И ты будешь знать, что они пытались исполнить то на что у тебя самого кишка тонка оказалась… и вот тогда ты либо сопьешься… либо вздернешь себя тихой лунной ночью.
— Да будь же ты проклят!
— Уже — глухо обронил я, отталкивая от прожектора чуть окаменелого парня — Эй… ты че такой деревянный?
— Я…
— Да?
— Да я просто его сын…
— А-а-а… правнук сожженного заживо и наследник опаленного гвоздя… в следующий раз занимайся делом, а не грей уши в чужой беседе. Тогда не пропустишь вот такую… а это мать его еще что такое?
Внешне это был обычный водорослевый островок. Склизкий бугор гниющей растительности, облюбованный лягушками и ночными бабочками. Визуально никакого движения. Вот только в прошлый оборот прожектора этот островок был примерно по центру корпуса лодки метрах в пяти, а сейчас оказался там же, но приблизился на метра полтора. И еще я уловил сзади короткий всплеск, что оказался почти скрыт вернувшейся после ухода прожекторного луча тьмы. Кто-то там поторопился… и оказался застигнут врасплох, когда яркий луч внезапно вернулся и воткнулся ему точно в… вроде бы это выставленная из воды огромная бородавчатая жопа, ритмично дергающаяся и толкающая островок растущими из нее массивными отростками к лодке. Впереди по воде стелилось… я сначала подумал это водорослевые плети или ветви, но потом опознал в них невероятно длинные и тонкие руки с перепончатыми когтистыми пальцами. Все остальное было скрыто водорослевым комом.
Стоящие рядом заблеяли истинными львами, а я выдернул из поясной кобуры старшего охранника револьвер, другой рукой поднял свой пистолет и всадил в островок немало пуль, как минимум пару из них утопив в огромной жопе. Остановился я когда в револьвер по моим расчетам остался один патрон, а в пистолете четыре. Тонкий призрачный крик боли вырвался из пошедшей частыми
