Земля - Евгений Аверьянов

Я предпочёл не отвечать. Впереди было слишком много дел.

И один очень чёткий вывод:

Царь больше не союзник.

Но и врагом быть ещё не решился.

А значит — самое опасное состояние.

На горизонте надрывалось серое небо.

Столица, Чернов, империя — всё это уже шло ко мне волной. И кристалл, который они так хотели, был всего лишь предлогом.

— Марина, — сказал я тихо. — Мы больше не в их игре. Они — в нашей.

Она ничего не ответила. Только подошла ближе — на шаг, на дыхание — и замолчала рядом.

Впереди начиналась новая глава войны.

И первая фигура на доске сейчас уехала, хлопнув дверью.

Город постепенно стихал.

После визита царя в воздухе стояло странное напряжение — не военное, не политическое, а человеческое. Как будто все чувствовали: что-то переломилось, но последствия ещё не дошли до сознания.

Тревога не бежала по улицам. Не было бегущих, криков, паники. Наоборот — город выглядел слишком спокойным.

Так бывает перед пожаром: пламени ещё нет, но воздух уже сохнет.

Охрана у стен вела себя осторожнее обычного. Несколько человек косились на штаб, будто боялись, что царь вернётся с чем-то похуже слов. Но он уехал, и с его уходом наступила тишина, похожая на медленный выдох.

Я несколько минут стоял у окна, глядя на двор, пока не услышал запах еды. Тёплый. Домашний. Такой… непривычный.

Марина готовила.

Она стояла у небольшой переносной плиты, что мы установили в кабинете после очередного бесполезного ночного совещания. Волосы собраны в небрежный пучок, рукава закатаны. На столе — жаровня, зелень, какой-то густой соус. Всё это выглядело удивительно не к месту, но от этого — ещё правильнее.

— Ты решил зависнуть у окна навсегда? — спросила она, не оборачиваясь.

— Привыкаю к мысли, что теперь я злодей, отказавший царю, — ответил я.

— А я привыкаю к мысли, что мы впервые за долгое время можем спокойно поужинать, — парировала Марина.

Она поставила тарелку передо мной, сама села напротив. Мы молча поели пару минут. Тишина была хорошей, не давящей. Внутри впервые за день что-то отпустило.

Когда тарелки опустели, разговор как-то сам собой вернулся туда, куда я давно хотел его направить.

— Ты говорил сегодня… про шанс выбирать, — тихо сказала Марина. — Что именно ты имел в виду?

— Всё, — ответил я. — Чтобы люди могли решать, где жить. С кем жить. Как работать. Что изучать. Чтобы род не держал человека за горло только потому, что он родился «не там». Но это не главное, самое важное — вернуть людям энергию душ.

Марина слушала внимательно. Даже слишком внимательно.

— Это большая цель, — произнесла она. — Очень большая. Даже наивная… но по-хорошему наивная.

— Я знаю, — кивнул я. — Слишком правильная, чтобы быть простой. И слишком опасная, чтобы идти в одиночку. Мне нужны союзники. Те, кто понимает, что сила — это не повод давить, а инструмент, чтобы дать другим пространство.

Она улыбнулась краем губ.

— Ты иногда говоришь так, будто уже видишь этот мир.

— Может, — ответил я честно. — Но я точно знаю: сам я туда не дойду.

Она тихо поставила локти на стол и чуть наклонилась ко мне.

— И кто же тот «кто-то», с кем ты собираешься обсуждать такие вещи?

— С теми, кто умеет видеть дальше собственного двора, — ухмыльнулся я.

— То есть, не с царём, — уточнила она и рассмеялась.

— Не с царём, — подтвердил я.

Смех быстро стих. Но настроение осталось мягким, спокойным, почти домашним. После всего этого дня — странное ощущение. Уютное.

Мы поговорили ещё о жизни, о том, как люди строят дома, спорят за участки, как дети тренируются на плацу. О том, что делает людей людьми, даже когда вокруг рушатся империи.

И в какой-то момент я понял, что мы сидим ближе, чем обычно. Что она смотрит на меня не как на командира. И что я… тоже перестал держать дистанцию.

Пауза повисла между нами — короткая, но наполненная чем-то почти осязаемым.

Марина чуть наклонила голову.

— Ты правда не замечаешь очевидных вещей, да? — сказала она тихо.

— Таких как? — спросил я.

Она вздохнула, встала, подошла ближе и остановилась на расстоянии ладони.

— Как же долго ты тупил… — сказала она и поцеловала меня.

Мягко. Спокойно. Без лишних слов. Как будто всё это давно было решено, а мы только наконец догнали решение.

Я ответил. Легко. Осторожно. С ощущением, что не надо спешить, не надо объяснять, не надо оправдываться.

Нас никто не торопил.

Все разговоры о войне, царе, Чернове, империи — ушли из комнаты так же тихо, как царь ушёл из города.

Мы остались вдвоём.

И впервые за долгое время — без масок.

Никаких подробностей не будет — только тепло рук, тихие вздохи, и ночь, которая наконец перестала быть враждебной.

Когда рассвет нашёл нас, мы спали, укрывшись одним одеялом. Марина лежала у меня на плече, спокойно, без напряжения.

И впервые за очень долгий срок я действительно чувствовал, что жив.

Утро пришло тихо.

Не как тревога, не как команда к построению — просто как свет, который осторожно прокрадывается в щели между ставнями, будто боится потревожить тех, кто наконец позволил себе уснуть.

Я проснулся первым.

В груди не тянуло, не резало злостью, не давило чувством долга. Тишина внутри была не пустой — спокойной. Как ровная поверхность воды, по которой ещё никто не прошёлся камнем.

Марина спала рядом, обняв меня так, будто это было самым естественным в мире. Её волосы щекотали мне шею, дыхание было глубоким, ровным. На лице — никакого напряжения, никакого привычного «держать себя». Просто… мир.

Я аккуратно подтянул одеяло, чтобы не дуло со стороны окна. Она чуть пошевелилась, сонно морщась, и положила ладонь мне на грудь — так, словно всегда делала именно это.

Я усмехнулся.

— Утро, — сказал я вполголоса.

Марина открыла глаза — медленно, будто возвращалась издалека — и пару секунд смотрела на меня так, будто проверяла: не сон ли.

Потом тихо выдохнула и прижалась чуть ближе.

— Вот так бы каждое утро… — пробормотала она, не пытаясь скрыть улыбку.

— Ты только скажи, — ответил я. — Постараюсь организовать.

Она фыркнула.

— Конечно. Между войной, переворотом, визитами царей и твоим