Рассказы 33. Окна погаснут - Лев Рамеев
– Слушай, я не знаю. Мы с мамой тут точно ни при чем. Мы родились уже в Городе.
– И мать?
Ли оценивающе глянул на маму, сжимавшую лампу и смотревшую в невидимую пустоту перед собой. Спутанные волосы, затравленный взгляд, бледная, нечистая кожа. Ей могло быть и двадцать лет, а могло и пятьдесят. Ли вообще не умел определять возраст на глаз.
– У меня молодая мать, – сказал наконец он. – А тебе сколько лет?
– Между двадцать два и двадцать пять.
Ли присвистнул. Все-таки он точно не разбирался в возрасте: Скрин выглядел на все сорок, если не больше.
– А мне пятнадцать, – сказал Ли.
– Ты больной?
– Нет. Почему больной?
– У тебя лицо опухшее. И желтяк под глазом.
– А это я упал.
– У тебя нет волос.
– Зато у тебя слишком много. Да ладно, не злись. Мне просто нравится бриться. Как начну, не могу остановиться. И вообще, лысая голова – это стильно.
– У тебя и бровей нет. И ресниц.
– Их я тоже брею, – дерзко сказал Ли, – ты тоже как-нибудь попробуй.
– Я стригусь раз в год. И бреюсь иногда, – сказал Скрин, даже как будто бы смущенно. – Без волос холодно. Тебе не холодно? У твоей матери в кармане вязаная шапка. Почему не наденешь?
– Да на фиг она нужна, – соврал Ли. Холодно было, и очень сильно. Ли вообще мерз последние пару лет, но шапку – чудесную, мягчайшую шапку в виде лягушачьей головы, только с одной стороны будто бы испачканную чем-то красным, – мама не давала, начинала падать и кричать.
– Что за штука у нее в руках?
– А, это лампа для ногтей. Ну, знаешь, женщины делают ногти…
Скрин смотрел на него не мигая. Ли поднес к его лицу свою руку, но ногти на ней были – одни слезы, а не ногти.
– На ногти наносишь цветной гель, потом суешь в лампу, она светит синим светом, и гель застывает. Ногти получаются твердыми и цветными.
– Зачем? – только и спросил Скрин.
– Красиво.
– И все так делают?
Ли подумал. Медсестрам и врачам было нельзя – ногти рвали перчатки, а это расходный материал. Но остальные женщины – чьи-то мамы, например, – всегда были с цветными ногтями. Ли тоже хотелось такие, они даже купили в палату лампу и парочку гелей, но ни у кого не держалось покрытие: отваливалось пластами, иногда вместе с собственными ногтями. Потом медсестра их наругала и лампу забрала.
– Многие, – сказал наконец Ли, – вот мама была мастером маникюра. Ну, по ногтям. Мастер ногтей. А это ее любимая лампа. И она очень хочет ее включить. У нее шок, ты же видишь.
– Почему у нее шок?
– Так наш Город взорвался. А нам всегда говорили, что наверху очень опасно и кровожадные ксенобы только и ждут, что мы выберемся наружу, и всех пожрут.
Скрин продолжал выжидающе смотреть, и Ли понял, что это для него не аргумент. Он подумал и сказал:
– На ее глазах отца разорвало на мелкие кусочки.
– Какого отца?
Ли снова подумал.
– Моего отца. Представляешь?
– У тебя шока почему нет?
– У меня психика крепче. Я по жизни огурцом. А мама помешалась на лампе. Думаю, если ее включить, маму отпустит. А для этого нужно электричество.
– Вы ищете лектричество, чтобы включить синюю лампу для ногтей и чтобы твоя мать смогла заговорить?
– Ну да.
Скрин запрокинул голову назад и расхохотался. Ли терпеливо ждал, пока его веселье закончится.
– Что смешного? – зло спросил он, как только стало тихо. – А чего нам делать? Лечь и сдохнуть?
– Те, другие, пытались выжить, – сказал Скрин сквозь смех, а Ли подумал, что лучше бы он съел еще пару своих деревянных лепешек с каротином и подавился. – И те, что ушли на восток, потому что я сказал им, что ксенобы никогда не приходят с востока. И те, что хотели меня убить. А вы только хотите включить лампу?
– Ну, у нас тебя завалить явно не получится, мы и пытаться не станем. На восток тоже не пойдем. Я хорошо знаю карту этого места. Там, за этой горой – город. Нам надо туда.
– Выше я вас не пущу. Это наша земля, чужие здесь не ходят.
– Чья ваша?
Скрин снова угрюмо замолчал. Ли думал о корове или козе, той, что где-то дает молоко, превращающееся в погребе у Скрина в мерзкую просто-квашу. Еще Ли думал о тех людях из их с мамой Города. Родились под землей, чтобы быть закопанными под землей, только уже в огороде у придурочного Скрина, действительно будто скрина с нормального человека. Надо было что-то придумать. Не зря же они остались в живых и прошли весь этот путь, чтобы успокоиться посреди каротина.
– Нам нужно электричество. Включить лампу. Нам не нужна земля. Тот город – он ведь не твой. Нам просто нужно туда.
– Слушай, ты, – вдруг резко наклонился к нему Скрин, отчего-то рассвирепев, – никакого лектричества больше нет, оно все у вас под землей. Тут ничего не осталось. Тут не нужны лампы и цвет на ногтях. Город за горой есть, и в нем целые стаи ксенобов.
– А люди еще где-то есть? Не наши, из-под земли, а такие, как ты. Ты ведь человек?
– Не знаю, не видел. Давно не видел. Выше живет мой дед. А еще выше – мой брат. Других я не видел уже много лет.
«Так вот где корова», – обрадовался Ли.
– А дизель у вас есть? Генератор? Ну, такая штука, если ее запустить…
– Нету, – отрезал Скрин.
За окном начинало смеркаться. Ли вспомнил, каким это чудом казалось в первую ночь наверху. Как кружилась голова от запаха трав и листвы, как утром они покрылись росой и холодили руки, как днем пекло солнце, а вечером нырнуло за горизонт, и вдруг появилась луна. А дальше все снова и по кругу, потому что земля тоже круглая, как глобус в школьном классе, и крутится со скоростью четыреста шестьдесят пять метров в секунду, а он, Ли, сцеплен с ней невероятной силой и нипочем не сорвется.
Потом эйфория прошла. Ягоды в траве были вкусными, ничего вкуснее Ли не ел, а сочными красными яблоками они с мамой набили все карманы до отвала. Но сил становилось все меньше, и голова кружилась уже от слабости, а не от запахов. По ночам было холодно, мама стонала и шуршала ногами по траве, и Ли спалось плохо. Снились капельницы – от них тошнило, но все говорили, что это хорошо.
