Петля - Олег Дмитриев
— Потому и говорю с тобой… по-соседски, — закруглил он мысль, кажется, смутившись. Последним, кого я ожидал бы лицезреть смущённым, пожалуй, был именно он. Ну и денёк сегодня…
— И советую. Тебе бы схорониться на время. Пузан-то, корешок твой, сейчас, поди, папаньке своему в телефон рыдает. За что получил — нипочём не скажет, а вот силой папкиной воспользоваться не забудет.
Пока я отстранённо осмысливал старомодную красоту слова «нипочём», где-то в голове будто бы шевельнулся мозг. Отметив, что дед бьёт все рекорды по попаданию «в десятку». И что Откаты, что старший, что младший, не самые удачные люди для выбора их во враги. Но страха не было. Я за себя после некоторых стародавних событий вообще почти никогда не боялся. И зацепить меня можно было только семьёй. И на этой мысли мозг дёрнулся снова, на этот раз недовольно. Видимо, моим поздним зажиганием, как говорил учитель на автоделе.
— Посоветуешь чего? — без особой надежды или дальнего прицела покосился я на соседа.
— А хрена ли тут советовать? Валить пухлого ты под камерой не стал, это по уму, конечно. Но коли его в ближайшие пару месяцев легавые холодным найдут — тут будут в минуту. Это ж не мотив, а мечта прокурора, к бабке не ходи!
На этих словах Щука неожиданно повернулся к иконе и снова перекрестился. Будто говорил о какой-то конкретной бабке. Которую опасался даже покойную.
— И что Алинку учить не стал — тоже дело. Оно, конечно, любовь-то любовью, да про ваш разлад все давно толкуют. А бабы, они такие. То тишь да гладь, а как прихватишь за жопу её, голубу, да с такой доказухой железной — враз вся любовь в сторону. И сразу побои снимать, фотокарточки слезливые, звонить всем подряд, адвокаты толпами… Тьфу! Я потому один и живу давно, — и он, кажется, второй раз смутился. Ровно в два раза больше ожидаемого от старого особо опасного.
— Серёжа-то, Откат старший, в большой силе нынче. Думает, Бога за бороду взял. Кресло высокое, облисполком, — дед поджал губы и качнул головой со значением. — Но болт-то с винтом на всякого найдётся. Или перо да пуля. Валить тебе их, я так думаю, не с руки пока. Так что по своей схеме сыграешь. Ты в болтах с винтом кумекаешь всяко побольше моего. Про то, как ты всю область подсадил на эти твои шарики желатиновые, мы с воли когда узнали — всем лагерем хохотали! Это ж надо было удумать: всех волко́в позорных под стволы поставить, а потом заставить друг в дружку палить! Да чтоб они сами тебе за то и платили ещё!
Это история была старая. Тогда про пейнтбол, стрельбу шариками с краской, мало кто знал. А я на одном из складов, очень негласных, куда пришёл забирать оплату за чей-то день рождения, отпразднованный в Завидово, нашёл гору ящиков. И даже документацию к ним, заботливо украденную вместе с грузом. И едва не спалил к чертям всю нервную систему, стараясь не подавать вида, насколько этот «беспонтовый порожняк» был понтовым. И забрал целый контейнер, сорокафутовый. За какие-то совершенно смешные деньги, даже в памяти не отложившиеся. Дороги из скандинавских стран, с Мурманской и Калининградской таможен, вели через Тверские земли. Которые, как я уже вспоминал, были не воровскими, а бандитскими. И сидели вдоль тех дорог волки. «Тверские волки», старшим у которых был тот самый Лом, о котором говорил недавно Щука. На тех складах много чего было. Что-то и с пятнами красно-бурыми.
А шарикам и смешным несерьёзным автоматикам с банками для тех шариков, я нашёл самое прямое применение. Через неделю на закрытой турбазе убивали друг друга понарошку бандиты. Через две — менты. Через три — бандиты убивали ментов. И наоборот. И всё понарошку. Через месяц пейнтбольных клубов стало гораздо больше, многие заимели себе свои собственные. Но, как говорил худой тогда Слава Откат, с такой маржой, как наш, не работал ни один из них. Торговать купленным за бесценок вообще очень выгодно. Выгоднее только отжатым бесплатно.
— Вот и думай, Петля. Умишка-то тебе с лихвой отгрузили, на троих, раз из-под таких молотков выбирался. А тут — подумаешь! Сын какой-то шишки из облисполкома. Но насчёт того, где он тебя обнести может, ты подумай крепко. Эти такого не простят точно. И всё, до чего ручонками своими липкими дотянуться смогут, или заберут, или измацают.
И дядя Коля смутился в третий раз, отведя глаза. А я не обиделся на правду. Потому что если сознательно долго закрывать на что-то глаза, то грех обижаться на того, кто тебе их открывает. Даже если и чуть позже необходимого, когда ты и сам вроде как справился.
— А ты сам, дядь Коль, что бы сделал? — включился наконец-то старый Миха Петля. Который умел соображать быстрее многих, потому что точно знал с очень раннего возраста: ты или быстрый — или холодный.
— Как-то песню слыхал по радио одну. Там про поезда было душевно. Слов-то не упомню, но смысл в том, что на вокзале душа не только у вора поёт и отдыхает. Вокзал, паря, он как врата райские. Оттудова можно хоть в Юрмалу, хоть в Сочи, хоть куда, — мечтательно закатил странно-жёлтые, и вправду похожие на щучьи, глаза старик.
— Хоть в Соликамск, — вернул я его в реальность без пощады. Грубовато вышло. Но, если жизненный опыт мне не врал, в этой среде так было можно и нужно. А опыт не врал.
— Можно и в Соликамск, — согласно закивал он. — Но если можно в Сочи, то зачем рваться на рудники?
— Резонно, — кивнул и я. Это была одна из любимых фраз папы, перешедшая ко мне по наследству.
— Ещё бы не резонно, — довольно ухмыльнулся Щука. — Не тупее паровоза, чай. Вот и я б на твоём месте полуторку свою бросил где-нибудь, а сам дальше на перекладных. Гро́ши-то есть ли?
— Водятся, вроде, — небрежно кивнул я. Брать денег у воров просто так — примета,
