Год без лета - Дмитрий Чайка

— Орест? Этот бродяга что, жив? — Эгисф с лязгом захлопнул челюсть, замолкнув теперь уже надолго. Блудный сын Агамемнона — законный царь Микен, не менее законный, чем он сам. И это для Эгисфа очень большая проблема, да и для его сына Алета тоже. В моей реальности Орест расправился с ними всеми без малейшей жалости. Атриды — семейка поганая, режут друг друга почем зря.

— Если они прорвутся здесь, — сказал я, поведя рукой, — будем останавливать их уже у Коринфа. И скорее всего, у нас ничего не получится. Они осядут в Фокиде, Беотии и Локриде южной, а потом, через год-два построят лодки и обойдут перешеек вплавь. И тогда Ахайе конец. Разорят в дым. А еще лет через десять они построят совсем серьезные лохани, и тогда уже кровью заплачут мои острова и твоя, Элим, Фессалия.

— Да уже все понятно, — махнул вдруг рукой Менелай. — Если с ними Орест, то он нипочем не успокоится. Им даже проводник не нужен. Эта сволочь тут каждую тропу знает. Сколько лет в Дельфах прятался. Я тоже думаю, они тут пойдут. Есть еще тропы в Дориде, но они узкие и неудобные. И жрать там нечего. Люди говорят, у Аристомаха, Клеодаева сына, с зерном совсем плохо. Дорийцы теперь сами, как козы, траву жрут.

— Пойдемте, царственные, в шатер, — сказал я, краем глаза отмечая, как Ил мерит ущелье шагами и делает какие-то пометки на вощеной дощечке. Недоработал я. Надо срочно блокнот придумать.

Мое предложение цари и архонты поддержали довольным гулом. Выпить хотелось всем, а закусить тем более. Затянуть пояса пришлось даже этим, весьма небедным людям. И если завтракали, обедали и ужинали они примерно, как прежде, то о пирах все стыдливо забыли. Каждый пифос с зерном и каждый кувшин вина или масла были наперечет. У нас в этом году ни винограда, ни оливок не вызрело. И, судя по всему, и в следующем не вызреет тоже. Вулканическая зима — штука не слишком быстрая. Года три она продлится точно, и лишь потом понемногу начнет теплеть. И переживут ее, как сказал классик, не только лишь все. Впрочем, и через три года счастье не наступит. Даже когда солнышко вновь выглянет из-за пыльных туч, прежних урожаев мы не увидим еще много лет.

А у меня в шатре царей ждет небольшой пир. Ничего особенного, все по-походному. Тонкие блинчики с разной начинкой, прямо со сковороды. С черной икрой, с тертыми финиками, с медом и даже с заварным кремом Англез. Кто бы мог догадаться, что все эти эпические герои и суровые воины такие сладкоежки. Если бы сам не видел, как Менелай облизывает пальцы, в жизни бы не поверил. М-да… Иногда Великий пост нужно прерывать, иначе люди сойдут с ума от тоски и безысходности жизни. А нам с ума сходить никак нельзя. Нам еще мир спасать. Так что сладкие блинчики — это как раз то, что нужно…

Глава 3

Год 17 от основания храма. Месяц первый, Посейдеон, Морскому богу посвященный. Январь 1158 года до новой эры. Энгоми.

Двухэтажный дом у подножия акрополя курился белесым дымком. Дрова в этом году подорожали как никогда, и даже обрезки, обрубки и прочие отходы с царской лесопилки в горах Троодоса стоили теперь несусветных денег. Опилки раньше в компостных ямах заквашивали, чтобы удобрение для полей получить. Или в огромном чане кипятили, чтобы получить бумагу. А вот теперь нет. Все, что могло гореть, горело в печах и в очагах людей, измученных непривычной стужей. Мыслимо ли дело, лед на лужах появился!

Цилли-Амат даже за голову хваталась, когда приходилось покупать новый запас дров вместо старого. Она попробовала сократить расходы на отопление немалого дома, пытаясь обойтись свитерами и одеялами, но тщетно. Младшая дочь простыла тут же, и тогда Кулли посмотрел на нее так, что она чуть сама не побежала за дровами в подвал. С тех пор она безропотно оплачивала тепло в своем доме, проливая горькие слезы над каждой драхмой.

— Что же дом-то такой большой построил, — бубнила она по утрам, вылезая из постели, одетая почти так же, как если бы шла на улицу. — Не протопить его.

Вот и сейчас она повторила то же самое, только уже за ужином.

— Государь сказал, не навсегда это, — возразил ей Кулли, намазывая на хлеб сливочное масло. Почему-то, как только похолодало, горожане распробовали и его, и даже свиное сало, выяснив внезапно, что когда на рассветной улице лежит снег, лучше еды нет.

Цилли-Амат окинула взглядом небогатый стол. Трое ее детей чинно хлебали густую похлебку из пеммикана, полученного по великому блату с армейских складов. Они выскребали жирную жижу до капли. Блат… да… Опять новое слово с Царской горы прилетело. И ведь не скажешь точнее, когда нужно достать что-то такое, чего нельзя купить. Как хорошо, однако, что у ее мужа этот самый блат есть.

— Корабль вчера пришел с того берега, — как бы невзначай обмолвился Кулли, и она навострила уши. — Рапану из Угарита вернулся.

— Да как он рискнул-то? — удивилась Цилли. — Погода — полная дрянь!

— Сами удивляемся, — развел руками Кулли. — У него большой дом там, еще прапрадед строил. Решил семью увезти сюда. Говорит, арамеи обнаглели вконец. Даже конницы не боятся, до самых стен города доходили.

— Что рассказывает? — спросила Цилли, промокнув куском лепешки каждую каплю в своей миске.

— Ничего хорошего не рассказывает, — хмуро ответил Кулли. — Царь Шутрук на Вавилонию такую дань наложил, что там стонут все. А ведь он всю страну только что ограбил.

— Сколько? — подняла голову Цилли-Амат.

— Золота сто двадцать талантов и четыреста восемьдесят серебра, — ответил ей муж, и Цилли ахнула, со звоном уронив ложку.

— Сколько? — ее и без того круглые глаза расширились совершенно неприлично.

— Сколько слышала, — ответил Кулли. — Воет народ. Многие из купцов, кто еще остался на Великих реках, уходить хотят. Нет там теперь никакой жизни.

— А у нас она есть? — Цилли оскалила редкие зубы. — Весь год без работы сидишь. Да и в прошлом году почти не было ее. Я так и