Режиссер из 45г II - Сим Симович

Аля вошла с подносом. Она уже успела переодеться в домашнее платье и распустить волосы. В свете зеленой лампы она казалась неземной.

— Садись, — она похлопала по месту рядом с собой. — Будем пить чай и ни о чем не думать. Ни о Броневском, ни о Рогове, ни даже об Арсеньеве.

Они сидели в тишине, прихлебывая горячий, пахнущий лесом чай (Аля всё-таки добавила туда веточку чабреца, привезенную из экспедиции). Сушки действительно оказались каменными, но это только прибавило моменту какой-то детской веселости.

— Знаешь, — Аля отставила стакан и посмотрела на Владимира долгим, серьезным взглядом. — Я там, на пожарище, когда ты стоял на вышке… я на секунду испугалась. Ты был таким далеким, таким грозным. Как будто ты действительно стал тем самым князем, который решает судьбы.

Владимир переставил поднос на стол и подвинулся к ней вплотную.

— Я был просто режиссером, который хотел, чтобы ты гордилась результатом. Чтобы каждый лоскут ткани, который ты сшила, заиграл в этом огне.

Он взял её руки в свои. После недель на натуре её пальцы были чуть огрубевшими, но для него не было ничего нежнее.

— Аля, я ведь только ради этого и снимаю. Чтобы ты смотрела на экран и знала: это мы с тобой. Вместе.

Он медленно привлек её к себе. Поцелуй был долгим, глубоким, наполненным вкусом чая и той самой страстью, которая не угасла, а лишь закалилась в трудностях похода. В этой московской квартире, под защитой старых стен, их чувства обрели иную глубину. Здесь не нужно было командовать полками или управлять огнем. Здесь можно было просто принадлежать друг другу.

Владимир осторожно развязал пояс её платья.

— Я так скучал по нам… настоящим, — прошептал он, покрывая поцелуями её шею. — Не по «Леманским и художнику», а по Володе и Але.

— Мы здесь, — выдохнула она, закрывая глаза. — Мы наконец-то здесь.

Ночь на Покровке была тихой и бесконечной. За окном шептались липы, где-то вдалеке проехал последний трамвай, а в комнате под зеленым абажуром двое людей праздновали свое возвращение. Это была ночь абсолютного счастья — того самого, которое не требует декораций и сценариев.

Они любили друг друга страстно и нежно, с тем неистовством, которое бывает только после долгой разлуки или большой победы. Каждое движение, каждый вздох был как благодарность судьбе за то, что они выстояли, что они нашли друг друга в хаосе времен.

— Я люблю тебя, — прошептала Аля уже перед рассветом, засыпая в его объятиях. — Больше, чем все твои шедевры.

— Ты и есть мой единственный шедевр, — ответил он, укрывая её одеялом.

Владимир еще долго не мог уснуть. Он смотрел в потолок, на котором плясали тени от ветвей деревьев, и чувствовал невероятное спокойствие. Завтра будет монтажная, будут споры в Комитете, будет тяжелая работа по сборке фильма. Но сегодня… сегодня он был просто счастливым человеком, вернувшимся домой к любимой женщине.

Он закрыл глаза и на мгновение ему почудилось, что где-то далеко-далеко, в подмосковных лесах, всё еще звучит стук топоров. Но этот звук больше не пугал. Это был ритм жизни. Ритм созидания. Ритм их общей любви, которая теперь была прочнее любого дуба.

Владимир Леманский улыбнулся во сне. «Собирание» продолжалось, но главную свою землю он уже собрал. Здесь. На Покровке. В этом теплом, ламповом мире, который стал для него единственно верным.

Утро на «Мосфильме» пахло предчувствием чуда, свежезаваренным цикорием и специфическим, чуть сладковатым ароматом кинопленки. Владимир шел по коридорам студии, и звук его шагов эхом отдавался в высоких сводах. В руках он сжимал портфель, где лежали записи с его монтажными заметками — план того, как превратить сотни метров разрозненных кадров в единое полотно.

Монтажная комната находилась в тихом крыле, куда не долетал шум съемочных павильонов. Здесь царило иное время — время ритма и склеек.

Когда Владимир открыл тяжелую дверь, он увидел Катю. Катерина Ивановна, или просто Катя, как она просила себя называть, была легендой «Мосфильма». Женщина с удивительно тонкими пальцами и внимательными, чуть прищуренными глазами, она обладала тем, что Леманский называл «абсолютным слухом на кадр». Она сидела за монтажным столом, подсвеченным матовой лампой, и её силуэт в этом ореоле казался частью самой киномагии.

— Проходите, Владимир Игоревич, — не оборачиваясь, произнесла она. Её голос был спокойным и чуть хрипловатым. — Я как раз пересматривала вчерашнюю проявку. Вы сумасшедший человек. Так снимать нельзя.

— Почему же, Катенька? — Владимир присел на высокий табурет рядом.

— Потому что от этого кадра больно дышать, — она повернула к нему лицо, и он увидел в её глазах искреннее восхищение. — Вы сожгли Рязань так, что я чувствую жар через целлулоид.

Они приступили к работе. В монтажной воцарилась та самая «ламповая» атмосфера, о которой Владимир мечтал. Щёлкал монтажный стол, мерно шуршала пленка, перематываясь с бобины на бобину. Катя работала виртуозно. Её ножницы мелькали, отсекая лишнее, а клей ложился ровно, соединяя мгновения в историю.

— Смотри, Володя, — Катя перешла на «ты», что в этой тишине прозвучало совершенно естественно. — Здесь, на рынке, когда Арсеньев поворачивает голову… если мы дадим здесь лишних три кадра — ритм пропадет. А если обрежем на вдохе — зритель замрет вместе с ним.

Она прокрутила ручку стола, и на маленьком экране ожил их «теплый» тринадцатый век. Владимир завороженно смотрел, как Катя «сшивает» его видение. Она чувствовала его замысел на интуитивном уровне. Там, где он хотел дать масштаб, она предлагала задержаться на детали — на руке старика, на упавшем яблоке, на тени от зубца стены.

— Ты прав, — шептала она, делая очередную склейку. — Твой «шепот» в кадре работает мощнее любого крика. Гляди, как тишина Рогова ложится на этот свет…

Они просидели в монтажной несколько часов, забыв о времени. Катя то и дело отпивала холодный чай из стакана в подстаканнике, не отрывая взгляда от пленки.

— Знаешь, — вдруг сказала она, остановив ленту. — Я ведь видела много режиссеров. Кто-то строит кадр как памятник, кто-то как плакат. А ты… ты его как будто из сердца вынимаешь. У тебя СССР в кадре — он какой-то… честный. Даже если это тринадцатый век. В нем люди живые, Володя.

— Потому что они и есть живые, Катя, — тихо ответил Леманский. — И в сорок шестом, и в тысяча триста каком-то. Просто им иногда нужно напомнить об этом.

К полудню в монтажную заглянула Аля. Она принесла им горячих пирожков, завернутых в белую салфетку, и термос.

— Ну как вы тут, творцы? — Алина улыбнулась, наполняя комнату запахом свежего теста и домашнего уюта. — Небось, опять про обед