Режиссер из 45г II - Сим Симович

— Мы просто делаем свою работу, Виктор Аристархович, — ответил Владимир, сжимая руку Али. — Пытаемся быть достойными тех, кто стоял до нас.

На рассвете они вышли на площадку. Туман был именно таким, как заказывал Леманский — густым, белым, скрывающим всё лишнее.

— Всем приготовиться! — скомандовал Владимир. — Тишина на площадке. Полная тишина. Гольцман, била не будет. Только звук металла по дереву. Настоящий звук.

Арсеньев вышел на пепелище. Он выглядел как человек, вернувшийся с того света — седой от пепла, с запавшими глазами. Он подошел к обгорелому бревну, на котором лежал топор.

— Мотор! — прошептал Леманский.

Весь мир замер. В кадр начали входить люди. Старики, женщины, дети. Они шли молча, их босые ноги утопали в сером пепле. И вот Арсеньев-князь берет топор. Он поднимает его над головой — не как оружие, а как крест. Первый удар обрушился на дерево с сочным, живым хрустом. Слетела черная корка, и под ней блеснула свежая, золотистая щепа.

Второй удар. Третий.

И тут из тумана донеслись другие звуки. Еще один топор. Еще один. Ритм созидания нарастал, заполняя долину.

Владимир смотрел в монитор и видел, как Ковалёв плачет, не отрываясь от видоискателя. Аля стояла рядом, вцепившись в руку Владимира. Рогов и Броневский замерли, как изваяния.

Это было оно. Собирание. Кадр невероятной, библейской силы. Светлое дерево на фоне черного пепла. Люди, возвращающие себе жизнь.

— Стоп… Снято, — выдохнул Леманский через десять минут, которые показались вечностью.

Никто не шелохнулся. Массовка продолжала тесать дерево, актеры не выходили из образов. Над Рязанью стоял звон топоров — самый прекрасный звук, который Владимир когда-либо слышал.

Броневский подошел к Владимиру и молча положил руку ему на плечо. В глазах старого академика блестели слезы.

— Это больше, чем кино, Володя. Это молитва.

Экспедиция подходила к концу. Впереди была Москва, монтаж, битвы в Комитете, премьера. Но здесь, на этом пепелище, Владимир Леманский понял, что он победил. Не как режиссер, а как человек. Он собрал свою землю. Он нашел свою любовь. И он подарил этому времени надежду, которая была прочнее любого дуба.

— Идем домой, — сказал он Але, обнимая её за плечи. — Мы сделали это.

И они пошли к машине сквозь утренний туман, сопровождаемые ритмичным, уверенным стуком топоров, который возвещал о начале новой, светлой эры.

Москва встретила их предвечерним гулом, звоном трамваев на Чистых прудах и тем особенным, пыльно-липовым ароматом, который бывает только здесь, в старых переулках Покровки. После двух месяцев в лесах, среди запаха дегтя, кострового дыма и свежего дубового сруба, город казался странным, словно декорация к другому фильму.

Черный «ЗИС» медленно катился по булыжной мостовой. Степан, обычно невозмутимый, сегодня вел машину особенно бережно, словно боялся расплескать то драгоценное молчание, что воцарилось на заднем сиденье. В багажнике лежали не только чемоданы с личными вещами, но и заветные жестяные коробки с отснятой пленкой — сердце «Рязани», упакованное в металл.

Аля спала, положив голову на плечо Владимира. В мягком свете уличных фонарей её лицо казалось совсем юным и прозрачным. Она так и не сняла свою старую рабочую куртку, из кармана которой всё еще торчал моток суровых ниток — крошечный осколок их грандиозной стройки.

— Приехали, Владимир Игоревич, — негромко пробасил Степан, останавливаясь у знакомого подъезда. — Покровка, дом тринадцать. Как в аптеке.

Владимир открыл глаза и на мгновение замер, глядя на знакомый фасад. Окна их квартиры были темными, запыленными, но они светились для него ярче любого софита.

— Аля, просыпайся, — он легонько коснулся её щеки. — Мы дома, родная.

Она вздрогнула, открыла глаза и не сразу поняла, где находится. А потом на её губах расцвела та самая сонная и счастливая улыбка, которую Владимир любил больше всех своих удачных кадров.

— Неужели… — прошептала она. — Володя, посмотри, даже трещина на арке родная.

Степан помог выгрузить вещи. Он стоял у открытого багажника, мял в руках кепку и явно не хотел уезжать. За эти месяцы шофер стал для них кем-то вроде верного оруженосца.

— Ну, отдыхайте, Владимир Игоревич. Алина Сергеевна, — Степан крепко пожал руку Леманскому. — Завтра в десять буду. В монтажную повезем «золото» наше?

— Завтра в десять, Степан. Спасибо тебе за всё.

Машина уехала, оставив их одних на тротуаре с чемоданами. Москва вокруг жила своей вечерней, мирной жизнью сорок шестого года: кто-то спешил в булочную, стайка студентов смеялась у афиши кинотеатра, а из открытого окна второго этажа доносились звуки патефона. И никто из этих людей не знал, что двое, стоящие у подъезда, только что вернулись с настоящей войны тринадцатого века.

— Пойдем? — Владимир подхватил чемоданы.

Они поднимались по скрипучей лестнице, мимо знакомых дверей, из-за которых пахло жареной картошкой и старыми книгами. В этом подъезде время застыло, и оно было добрым, ламповым, уютным.

Когда ключ повернулся в замке и дверь их квартиры открылась, на них пахнуло прохладой и тишиной застоявшегося воздуха. Владимир поставил вещи в прихожей и нащупал выключатель.

Вспыхнул свет. Всё было так, как они оставили: стопка книг на столе, засушенный цветок в вазе, недопитая чашка чая, на дне которой осела пыль времен.

— Ой, — Аля прошла в комнату и провела пальцем по поверхности стола. — Пыли-то сколько. Как будто нас сто лет не было.

— А нас и не было сто лет, — Владимир подошел к ней сзади и обнял, зарываясь лицом в её волосы. — Мы ведь из Рязани приехали, забыла?

Аля обернулась в его руках, её глаза блестели. Она вдруг порывисто прижалась к нему, вдыхая запах его рубашки.

— Володя, я только сейчас поняла, как я устала. Но это такая… хорошая усталость. Как будто мы не кино сняли, а гору с места сдвинули.

— Мы её и сдвинули, — он подхватил её на руки и понес к дивану. — Всё, Алина Сергеевна. Съемки окончены. Теперь начинается жизнь.

Он усадил её, а сам подошел к окну и распахнул тяжелые шторы. В комнату ворвался свет полной луны и шум Покровки. Владимир зажег ту самую **изумрудную лампу** на рабочем столе. Её мягкое, густое сияние мгновенно преобразило комнату, превратив её в их личный ковчег.

— Чай? — спросил он.

— Обязательно. С теми самыми сушками, если они еще не превратились в камни.

Пока на кухне шумел примус, Владимир вернулся в комнату. Он смотрел на свои раскадровки, приколотые к стене, на эскизы Али, и понимал, что этот дом — продолжение их площадки. Здесь рождались смыслы, которые потом горели