Гимназист - Владимир Лещенко
Он тогда не понимал, но смутно почувствовал — что от живого яркого мира остались только эти две старухи.
А она продолжила рассказ, и из ее слов выплывало другое время — время тьмы и огня… Бомбежки, эвакуация наспех собранными автоколоннами, нескончаемые заходы самолетов в пустом летнем небе, когда дети кричали, а они, взрослые, обмирая от страха, вжимались в грязь обочин и кюветов…
— Из всей семьи после войны остались только мы двое… — продолжала она. Миша погиб, отец его работал на «Дороге жизни» и умер в блокаду, Ириночка умерла от воспаления легких… Мы остались с Кадочкой вдвоем. И я ведь жива только потому что увозила детей сотрудников в эвакуацию… Институт не закончила — так потом в военторг пошла работать, замуж вышла да овдовела… В мирное время… А профессор Гремиславский говорил, что у меня задатки большого литературоведа…
А потом добавила с горькой улыбкой.
— Там еще на столе у Леокадии стоял торт… Хороший такой бисквитный с кремом… «Рог изобилия» вроде назывался. Мне дали кусок, а я что-то не очень… Всю войну почти нет нет да и вспоминала — почему же я тот торт не съела?
Много позже Сергей понял что она чувствовала. Трагизм бытия — это не просто слово из учебника философии. Это реальность, которая стучится в двери каждого, кто живет достаточно долго. Это осознание того, сколько всего могло бы быть, сколько открытий, сколько прекрасных моментов, сколько жизней, оборванных преждевременно.
Он так и не узнал что случилось с Леокадией Петровной — в те времена как-то было не до того, а бабушку Маню как-то не расспросил — не успел.
Наверное когда старушка умерла — сама или от рук «черных риэлторов» — эти вещи, старые книги и тетради — где может быть содержавшие великие прозрения; фотографии, портреты — выкинули как барахло (разве что-то утянул какой-нибудь ушлый антиквар-барахольщик). И ныне там — то есть тогда — в его времени — богатая квартира адвоката или трейдера…
А может дом вообще снесли ради точечной застройки и дурацкой стеклянной башни разделенной на крысятники студий?
…Он сейчас пребывал не то что даже в другом времени, а в другом эоне — как выражался его приятель Базанов: эзотерик и историк- мистик как он себя сам называл (или «шизотерик»-как хихикали за спиной коллеги). Писавший в «Веритасе» про Атлантиду, Аркаим и перевал Дятлова — время от времени тот принимались долбить в Интернете — прямо как дятлы… Но даже не в этом дело.
Сергей сейчас, конечно, не чувствовал себя тем пионером в замершей над невидимой никому пропастью стране. Но и тем побитым жизнью и траченном молью любителем альтушек — каким был два месяца назад — тоже. И дело не в гормонах что сейчас управляли его мозгом и не в новом чужом теле.
Вся жизнь снова проходила перед ним… Зачем он жил? Прошли десятилетия. Он уже давно не пионер, а в комсомол вступить не успел да и не стремился… Бессмысленная суета и тараканьи бега девяностых… Жгучая красотка Роза ставшая его женой и предметом зависти друзей и знакомых — и подарившая ему дочку — светлоглазую и умненькую Ларису. Литературные опыты… Вторая жена — уютная и теплая Лида — правда детей не вышло — и брак тихо угас. Прыжки вокруг мелких провинциальных Олимпов — рекламный бизнес, журналистика — и даже если заскочил наверх то неизбежно падал. Политика — мелкая и смешная как посмотреть — точно буря в стакане (стаканчике даже) воды…
И вот тривиальная смерть и невероятный перенос во времен и пространстве
Сергей встал, почти наощупь нашарил коробок…
Зеленой демонической искрой вспыхнула фосфорная спичка. Он затеплил огарочек в медном подсвечнике…
Потом долго стоял, вглядываясь в зеркало…
На него смотрел из глубины стекла тощий парень в нелепо выглядящей на взгляд попаданца ночной рубахе — только идиотских рюшечек и «кружавчиков» не хватает…
Он — пришелец в прошлое — пусть какого угодно параллельного мира… Может быть — первый за миллионы и миллиарды лет, невероятный случай вроде спонтанного распада протона… Может — игра какого то неведомого духа или демона — непонятная и необъяснимая… Или — как знать — инопланетяне поставили эксперимент над забавной двуногой мышкой?
«Что же ты делаешь то? — спросил он словно не у себя, а у кого-то иного. Что за планы у тебя, Сергей Батькович?» Извести заранее беспалого пропитого алкаша и дегенерата, замочить меченного комбайнера, прикончить прямо в папиных яйцах никчемного хоть и гадкого бородатого писаку, кокнуть лысого кукурузника? Дела хорошие, конечно… И всё?..Он знал будущее. Знал о двух мировых войнах, о миллионах и миллионах погибших, о Холокосте, о приходе к власти человека, чье имя стало синонимом зла — Адольфа Гитлера (Он кажется еще не родился? Или уже?). Он знал, что эти события, словно раковая опухоль, источат и искалечат двадцатый век и оставят глубокие шрамы на теле человечества.
Со всем этим как быть?
Смерти, разруха, голод! Двадцать шесть миллионов душ только в России, еще полтора десятка по оставшейся Европе, неведомо сколько в Азии… Януш Корчак — бросивший с презрением нацисту, предложившему ему спасение — «Не все люди мерзавцы!» и вошедший в газовую камеру вместе с детьми. Сгоревший огненным ангелом Гастелло… Хатынь, и еще тысячи и тысячи уничтоженных с жителями сел… Почти миллион душ Ленинграда… Юный физик Миша и его одноклассники… Несчастные девушки чьи женихи не успели стать их мужьями… Забитые трупами шахты… Пепел концлагерей… Директор сербской гимназии Пантелич презрительно бросивший гестаповцам: «Вы мешаете мне вести урок!» Расстрелянные эсесовцами учителя в крошечном Климовске и расстрелянные эсесовцами львовские профессора…
Что его страдания без зарплаты в те самые «лихие» или по лопнувшему гранту — рядом со всем этим? С тем горем в глазах Леокадии Петровны? Не только горе по сыну, но и боль за целое поколение, которое было украдено войной.
л, когда целые поколения были вырваны из жизни, оставив после себя лишь боль и пустоту.
«Вот… вот цель!!!» — лихорадочно подумал Сергей ощутив как вспотели ладони. Да — Цель!!! Если не предотвратить Вторую Мировую или хотя бы ослабить зло которое она принесла…
Вот о чем надо думать и к чему надо готовиться и стремиться!
Сломать этот жуткий и кровавый ход событий… Это — естественный ход истории? Закономерный и неизбежный, как часто кулдыкали либеральные профессора в аудиториях его универа?
«Ну будем считать что я выношу приговор истории. Сломать историю? Сломать время? Ну что ж
