Режиссер из 45г IV - Сим Симович

К вечеру в студию пришел Сазонов. Он был бледен, в руках — папка с утвержденным графиком эфира.

— Владимир Игоревич, началось, — прошептал он. — В «Вечерней Москве» вышла заметка. Нас анонсировали как «Новое слово в телевещании». Теперь вся Москва будет сидеть у экранов. Если мы провалимся…

— Мы не провалимся, Алексей, — Владимир посмотрел на часы. — У нас есть лучший оператор, гениальный оптик и художник, который видит мир в цвете даже на черно-белой пленке.

Алина подошла к нему, вытирая руки, испачканные в мелу — она лично размечала на полу точки для движения камер. В ее глазах была усталость, но и то особое торжество, которое бывает у творца, видящего, как его замысел обретает плоть.

— Посмотри на свет, Володя, — тихо сказала она. — Мы сделали это. Это больше не склад. Это живой дом.

Владимир обернулся. В свете прожекторов, прикрытых самодельными фильтрами из папиросной бумаги, студия казалась волшебным оазисом среди индустриального холода телецентра. Здесь не было места казенному пафосу. Здесь царила гармония, которую он так долго выстраивал в своей голове.

— Всем занять свои места! — скомандовал Владимир. — Начинаем генеральный прогон. Степан, проверь фокус. Хильда, следи за напряжением в цепях.

В этот момент Владимир Игоревич Леманский чувствовал, как нити времени сходятся в одной точке. Он знал, что через два часа эта пустая, наэлектризованная тишина взорвется сигналом, который разлетится по тысячам квартир. Он чувствовал за собой мощь своего послезнания, но сейчас оно было лишь фундаментом. Настоящее здание строили эти люди — его команда, его семья.

— Камера один, наезд на крупный план! — голос Владимира зазвучал в наушниках операторов.

Красная лампа на камере Степана вспыхнула, как глаз дракона. Эфир еще не начался, но магия уже заполнила пространство. Это было рождение информационной бомбы, которая должна была взорваться милосердием, красотой и человечностью. И Леманский крепко держал палец на чеке, готовый выпустить эту силу в мир.

Сцена закончилась тихим гулом аппаратуры и шелестом переворачиваемых страниц. Владимир стоял в тени, наблюдая, как на мониторе аппаратной оживает картинка, которую Москва еще никогда не видела. Он закрепил успех не в кабинетах, а здесь — на поле боя за внимание и любовь зрителя. И это было только начало.

* * *

Черный «ЗИМ» медленно катился по переулкам в районе Арбата, почти бесшумно разрезая влажный ночной воздух. Владимир сидел на заднем сиденье, приоткрыв окно. Город затихал, но это была не мертвая тишина, а то особенное состояние, когда тысячи людей одновременно переживают одно и то же сильное впечатление. В кабине автомобиля пахло кожей и дорогим табаком, но мысли Леманского были там, в синеватом мерцании окон, мимо которых они проезжали.

Степан сидел впереди, на пассажирском сиденье, обнимая свою верную камеру «Arriflex», заправленную высокочувствительной пленкой. На его коленях лежал массивный аккумулятор, а в глазах все еще горел азарт прошедшего часа.

— Останови здесь, — негромко скомандовал Владимир водителю.

Машина замерла у типичного московского двора, окруженного плотным кольцом жилых домов. Владимир вышел из автомобиля, поправил пальто и жестом поманил Степана за собой. Они вошли в арку, стараясь держаться в тени.

Здесь, во внутреннем дворе, время словно остановилось. Окна коммуналок были распахнуты настежь — майская ночь была теплой. И почти из каждого второго окна лилось то самое ровное, холодноватое свечение, которое Леманский называл «светом будущего». Но самым поразительным был звук. Вместо привычного грохота радиотарелок из окон доносился спокойный, почти интимный голос диктора, который Владимир только что направлял в студии на Шаболовке.

У одного из подъездов, прямо на скамейке под раскидистой липой, собралась группа людей. В центре, на табурете, стоял КВН-49 с наполненной линзой. Вокруг него теснились жильцы: старый рабочий в майке-алкоголичке, молодая женщина с ребенком на руках, студент в очках и старушка, прижавшая ладони к щекам. Они не просто смотрели — они замерли, боясь пропустить хоть одно слово.

— Снимай, Степа, — прошептал Владимир, кивнув на группу. — Снимай не их лица, а то, как они смотрят на этот экран.

Степан, привычно приникнув к видоискателю, начал работать. Камера застрекотала тихо, как сверчок. В видоискателе отражались глаза людей, в которых дрожали блики телевизионного кадра.

На экране в этот момент шел тот самый «живой» репортаж, который они со Степаном подготовили утром. Вместо парадных рапортов диктор рассказывала о строительстве новой школы в их районе, а камера показывала не каменщиков-передовиков, а кошку, греющуюся на свежей кирпичной кладке, и смеющегося прораба, который вытирал лоб кепкой.

— Гляди-ка, — вдруг произнес старик на скамейке, указывая пальцем на экран. — Как живой говорит. Словно к нам зашел.

— И про школу — правда, — добавила женщина с ребенком. — Мы же мимо нее каждый день ходим. Гляди, сынок, это наш забор показывают.

В этом простом диалоге было больше смысла, чем во всех отчетах Министерства культуры. Владимир стоял в тени арки, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Его «послезнание» давало ему технологии, но именно здесь, в пыльном московском дворе, он видел плод своих трудов — возвращение человечности. Эти люди, привыкшие к монументальному искусству, которое возвышалось над ними, впервые увидели зеркало, в котором отражалась их собственная, не прикрашенная жизнь.

— Видишь, Володя? — Степан на секунду оторвался от камеры, его лицо в тени арки казалось высеченным из гранита. — Они ведь не боятся. Они улыбаются.

— Это и есть наш главный успех, Степа, — ответил Владимир. — Мы разрушили стену. Теперь они знают, что там, за стеклом, — такие же люди.

Когда репортаж закончился и на экране появилась заставка с летящими журавлями, двор не сразу наполнился обычными звуками. Люди продолжали сидеть в тишине еще несколько минут, словно переваривая увиденное. Затем началось оживленное обсуждение — не лозунгов, а того, какой воротничок был у диктора, как красиво светило солнце в кадре и почему прораб так весело смеялся.

Владимир и Степан незаметно вернулись к машине. Лимузин тронулся, унося их прочь от этого двора, но образ людей, объединенных светом маленького экрана, остался в памяти Леманского навсегда.

— Домой, — сказал Владимир водителю.

Теперь он знал точно: битва за телевидение выиграна на самом главном уровне — в сердцах тех, для кого оно создавалось. Четвертый