Личное дело - Андрей Никонов

— Вася, отлично, что ты здесь, пойдём-ка послушаем одного человека, и ты, агент Туляк, с нами.

В комнате для допросов сидел инспектор Федорчук, он пил чай, шумно отхлёбывая из стакана.

— Жора, поведай-ка ребятам то, что мне рассказал, — попросил Берсеньев.

— Да что там говорить, — дрессировщик побарабанил по телеграфному бланку узловатыми пальцами, — дочурка моя, вон, Федька её знает, собачек любит с детства, ну и привязалась к этому Султану, который в той же квартире живёт. Странно ей показалось, что собака с выучкой милицейской у простого пролетария обитает, попросила сделать запрос, не убегал ли кто. Позавчера это было, я на удачу запрос-то по желдороге послал, а сегодня получил телеграмму срочную от некого товарища Лихого, начокрмилиции в Барабинске, который заместо Каинска теперь. Пишет он, что собачка похожая пропала у них, породы доберман-пинчер, принадлежала местному питомнику, кличка — Султан, а похититель некто Добровольский Сергей Олегович, по документам старший управленец из Госспичсиндиката. Приметы, как мы уже с Андреем обсудили, один в один ваш Травин, да и зовут также и его, и доберман-пинчера. Он у них свидетелем проходит по нападению на второй курьерский аж в марте, так что, если вы этого гражданина задержите, Лихой будет счастлив вопросы задать. Подробности обещался письмом прислать, а это, сами знаете, через неделю, не раньше.

И Федорчук повозил по столу бланком телеграммы.

— Приписка здесь, по-латински — постскриптум, — он ткнул пальцем в самый низ бланка, — интересуется гражданином ДТО ОГПУ, а именно оперуполномоченный Миронов, просили при обнаружении и им сообщить, но гражданина не задерживать без особого распоряжения. Похоже, сами они это добавили, когда отправку делали.

— Что скажешь, Вася? — Берсеньев закурил, пуская дым в потолок.

— Брать его надо, Андрей Николаевич, — мгновенно отозвался тот, — смотри, сколько всего, и бабки мы нашли, и с кафталем шастает, и лабзика затяпал.

— Агент Лейман, — грозно сказал субинспектор, погрозив Васе пальцем, — сколько раз повторять, мы не блатари, чтобы на музыке говорить.

— Извините, в общем, деньги в наличии непонятно откуда, липовые документы опять же, и собачку своровал. Да, припомнил вот, у гражданина, которого мы мёртвым нашли на кладбище, тоже ксива были из Госспичсиндиката, может, они одной верёвкой повязаны. Оперуполномоченный этого не знает, потому и осторожничает. Так мы с Фёдором его задержим?

— Аккуратно, без всяких там. Помните, что вина гражданина не доказана, подозрений прямых нет, преступлений как таковых тоже, однако основания — есть. Идите.

Лейман затащил Федю в комнату, которую они делили с Гришечкиным, агента второго разряда охватило радостное возбуждение.

— Вот это дело, Федька, — громко зашептал он, словно их кто-то подслушивал, — сосед-то твой с двойным, а то и тройным дном оказался, Гришечкин прав, у него интуиция знаешь какая, ого! Вдвоём справимся?

— Справимся, — уверенно сказал Туляк, — только он может в квартиру вечером поздним заявиться.

— А мы туда не пойдём. Думаешь, он такой дурак, что обратно побежит? Сам же сказал, собаки в комнате не было, значит, с утра он её забрал, пока ты здесь ошивался, и про тайник вскрытый прознал. Будем брать его в гостинице, в номере твоей разлюбезной. Бери револьвер, и почесали.

— Она не моя. И нет у меня револьвера.

— Ничего у тебя нет. Ладно, держи, — Лейман открыл тумбочку, достал потёртый наган, — от сердца отрываю. Уже заряжен, наводишь и палишь. Справишься?

— Занятия проходил.

— Будет тебе к теории практика.

Агенты выбежали из управления в тёплый апрельский день, и вприпрыжку побежали по бывшей Алеутской, а теперь — 25-го Октября, к гостинице, благо начальную и конечную точки разделяла всего одна верста.

* * *

Нейман чувствовал себя мумией и ужасно вспотел, одеяло в сочетании с ковром давали поразительный согревающий эффект, так что, когда Травин его развязал, рубаха и даже штаны уполномоченного были мокрыми, хоть выжимай.

— Освежиться бы мне, — угрюмо сказал он, прикидывая, успеет ли прыгнуть и схватить собственный револьвер, который лежал на столе, — хоть лицо ополоснуть.

— А в уборной что станешь делать? — Сергей крутанул пистолет, словно предлагая поиграть, — зеркало разобьёшь, и с осколком на меня кинешься? Или думаешь, я там бритву оставил?

— Откуда такие познания? — Нейман встал, — пока в себя не приду, не получится у нас разговора.

— Жаль, — на столе появились ещё бумаги, — это я у Виноградского переписал, он у вас прямо Пинкертон.

— И к нему залез?

— Пришлось. Давай сразу проясним, товарищ Нейман, сдаваться я пока не собираюсь, а одному тебе меня не одолеть.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — бросил уполномоченный, и пошёл умываться.

Его раздражали два факта, первое, вёл себя залётный фраер, о котором рассказывала Маневич, нагло и уверенно, словно это он был сотрудником самого грозного учреждения в Советской России, а Нейман так, обычной шляпой, и второе, он действительно что-то знал такое, из-за чего сразу пристрелить не представлялось возможным. Будь у уполномоченного за дверью трое, а лучше пятеро коллег из оперотдела, он бы не задумался, отдал приказ, а через час на Дзержинской, в подвале дома 22, Травин пел бы как птица обо всём, что знал и не знал. Но Нейман сейчас был один. Шофёр, сидящий в машине, получил строгий приказ никуда не отлучаться, даже по нужде, чтобы не проглядеть подозреваемого.

Окна в уборной не было, из всех принадлежностей оставались только мыло, пустая втулка от американской туалетной бумаги «Скотт» и порезанная на квадраты газета. Из этого и осколков зеркала действительно можно было соорудить подобие ножа, но Нейман решил, что прикончить наглеца всегда успеет. Тот вроде как убивать его пока не собирается, видимо, не понимает, что, оставив в живых уполномоченного, подписывает себе приговор.

— Поговорим, — сказал Нейман, вернувшись за стол, он положил ладони на столешницу перед собой, чуть напрягши мышцы, и рассчитывал перехватить инициативу, — так откуда ты знаешь Петрова?

— Знать не знаю, — Травин оставался спокойным.

— Ты же сказал, знаешь.

— Я сказал, что видел. В понедельник, между девятью и десятью утра, в квартире на Ленинской улице, над конторой «Совкино».

Нейман тут же отметил, что собеседник — не местный. Местный бы сказал «на Светланской».

— И что ты