Петля - Олег Дмитриев
Да, увлечённый делом всей жизни человек, кажется, меньше поразился царским орденам, монетам и долларам.
— Папа-а-а, — странным, сдавленным шёпотом протянул Петька.
Я обернулся к нему. Смартфон в его теперь тоже заметно дрожавшей руке сообщал, что проанализированное изображение золотой женщины с дубиной и веточкой определено Гугл-объективом как «двойной орёл Сен-Годена — Статуя свободы». И стоит такая монетка шестьсот с лишним тысяч рублей. Отведя глаза от плясавшего изображения, я пересчитал. Тёток с палками было двадцать штук.
— Это чего, пап, а?
Привычка обращаться за помощью и советом к старшим — это, конечно, хорошо. Даже очень, пожалуй. Но, увы, несовременно и несвоевременно. Папа молчал, обводя глазами клад из-под ЗиЛа. Дедушка гладил какую-то тряпку. Бабушка смотрела со слезами на иконы. Говорить никто как-то не рвался, как и советовать, и отвечать на вопросы.
— Петь, убери телефон, — сказал, наконец, я. Скучно, обыденно, будто просил его отложить трубку с книжкой или видосами во время обеда. И он чисто механически отодвинул смарт, положив экраном вниз.
— Если то, что я знаю про все эти поисковики и нейросети — правда, а оно точно правда, то снимать тут больше ничего не стоит, сынок. Примета плохая, — выдал-таки старый перестраховщик и душнила Миха Петля.
— Думаешь? — насторожился сын.
— Уверен, — кивнул я, закрывая коробочки одну за другой. Данных для анализа и составления любимых схемочек мне было предостаточно. Даже излишне, я бы сказал. Но меня никто не спрашивал.
— Это чего, выходит, если бы дед с бабушкой пораньше разгадали этот ребус, мы бы ща все в Москве жили? — хорошо быть молодым. Вопросы простые. Хоть и кажутся сложными. Но беда в том, что сложными они кажутся тебе одному, а слушать никого из старших или более мудрых ты совершенно не готов.
— Вряд ли. По всем пунктам, — так же равнодушно ответил я, убирая ларцы-ковчежцы с дарами тайной прабабки на край стола.
— По каким пунктам? — насторожился он, глядя за неспешными движениями моих рук. Которые больше не дрожали.
— По всем, говорю же.
Сложенные с идеальной, удовлетворившей даже меня, ровностью коробочки стояли смирно. Хорошо, что мебель у родителей была старая, надёжная, на какой хоть как мозги выноси. У нас дома был стеклянный остро модный дизайнерский стол. С ним бы такие номера не вышли. Ему ни на край ничего ставить не рекомендовалось, ни тем более колотить по нему так, чтоб вся семья вздрагивала и жмурилась, предвкушая добычу.
— Не все. Не в Москве. И вряд ли жили бы. Твои бабушка с дедом, конечно, люди взрослые и здравомыслящие, и тогда, в девяностые, тоже уже были такими. Но только очень мало было тогда таких. А вот других — через одного. И если бы любая подобная штука засветилась в любом ломбарде, то шансов на то, что сейчас мы сидели бы тут таким составом сразу стало бы исчезающе мало. Тогда, сынок, за гораздо меньшие деньги убивали. Или жён-детей в подвалы сажали. Так что я думаю, очень удачно вышло, что ребус до сегодняшнего дня долежал нетронутым. Кстати, про долежал. Холодильник полкухни занимает. Может, поставим, как было?
Глава 24
Встреча на кладбище
— Я боюсь, что папа прав, Петюня, — не сводя глаз с так увлёкшей его холстины, проговорил отец.
— Почему? — подождав и не дождавшись объяснений, спросил сын. Повезло мне с ним, никаких этих надоевших современных «в смысме?» или «с хрена́ ли?». В интеллигентной семье воспитывался. Ну, я старался, чтоб было именно так, во всяком случае.
— Вот смотри на ткань. Видишь: одну нитку пересекают другие, а она под одну поднырнёт, вторую сверху перепрыгнет? — ого, а вот этой притчи отца я, кажется, не знал. Пока, по крайней мере, точно не узнавал.
— Вижу, деда, — кивнул Петька, прилежно посмотрев на холст. Но почти сразу же вскинув глаза на меня. Я только плечами пожал, не сводя глаз с папы. Втайне радуясь тому, что выпадет шанс ещё одну его историю услышать. Нет, не в тайне. От всего сердца я радовался. Только виду по привычке не подавал.
— Так и люди. Кто одной дорожкой, кто другой ходят. Но дальше всех идут те, кто разными умеет. Обходят, огибают, где-то и сами прогибаются. И дальше себе идут. Это мудрость. Народная или природная — вон, ветки зимой тоже не убиваются и промеж собой не соревнуются, кто снегу больше выдержит. Как наберут свой вес — вжух, и сбросили. И растут себе дальше. Я вот чем горжусь в жизни, так это тем, что папку твоего этому, кажется, научить смог. Что не везде надо рогом переть до последнего. Ну, только если дело семьи или чести не касается.
Лицо его стало строже, даже морщины, кажется, выглядели глубже и как-то острее. А я замер. Он последний раз мной гордился, когда я научился плавать. Потом как-то было не до того. Даже на выписке из роддома он, судя по нему, гордился кем угодно, кроме меня. Хотя, наверное, прав был. Мать родила, ребёнок родился, а отец что? Проблем всем создал на девять месяцев и на всю жизнь? Я знал тех, кто искренне так считал. Но сам согласен с этой дурью не был никогда. И слова «семья» и «честь» для меня с самого детства значили очень много.
— Я-то, бывало, мог и начальству по умным лбам настучать, и поругаться от души. Потом, случалось, и без работы оставался. А как Мишка родился — понял ту мудрость, что каждому дереву с начала времён доступна. Поздно, наверное, но уж как смог. Тут, Петя, главное не ошибиться.
Сын явно за мыслью следил пристально. Но папа умел завернуть так, что поди уследи. Как за той самой нитью на станке.
— И в те года, о каких речь идёт, правильно отец твой говорит, больше шансов с таким богатством было под землю лечь, да ещё хорошо, если сразу всем. Как подумаю, что тогдашние ухари могли с Леной да Мишей сделать, сунься я к каким барыгам с такой монеткой… — он передёрнул плечами. Я думал о том же самом.
