Гимназист - Владимир Лещенко
Страница вырвана.
Что-то много их — вырванных. Что на них было интересно? Эротические фантазии — про ту же Валентину? Брань в адрес гимназического начальства? Жалобы на жизнь потом показавшиеся слишком слезливыми Сурову? А может что-то политическое? Папаня вроде упрекал его за вольные смысли и подозревал в смутьянстве? Что если не без оснований?
* * *
1 марта
Это происшествие так все перевернуло во мне, что, ложась спать, я уже не думал ни о себе, ни об отпуске, ни о домашних. Вся жизнь — и здесь, и там, везде — казалась мне какой-то огромной темной ямой, на дне которой кишмя кишат всевозможные хищники и гады… Нишу, а сам думаю: «К чему? Что за нелепое занятие?»
Какое именно происшествие? Снова в голове ничерта
* * *
5 марта
Нынешний день ознаменовался прекращением нашего журнала «Муза». Сотрудники «Музы» из седьмого и восьмого классов струсили и заявили, что ввиду предстоящих экзаменов «Муза» должна прикончиться. Ну, и черт с ними! Провались эта «Муза» в тартарары! Покойница впала перед смертью в идиотизм и умерла от. слабоумия… Нет, к черту всю эту ерунду! Мы было начали вести журнал серьезно, а потом он опошлился: Ларионов начал помещать любовную чепуху, Рихтер описывал какие-то нелепые ужасы и кровавые тайны в духе Эжэна Сю; фразеры наши — стали писать критику и разносить в пух и прах Пушкина, Тургенева, Гончарова; появились дурацкие сатиры и дрянная мизантропия: один доказывал, что клоп превосходит человека «как по своей скромности, так и по возвышенному образу мыслей»; другой написал гекзаметром невероятную галиматью под заглавием: «Война ежей и лягушек». Вечная память Музе'! Займусь хорошенько латинским языком, — уже три двойки, серьезным чтением и, скрепя сердце, древними премудростями.,
* * *
С нынешнего дня буду носить — дневник при себе — Барбович во время обеда обшарил у нас все столы и конфисковал у Туранова тургеневскую «Новь» — хотя она совсем не запрещена и издавалась легально. А потом унесу домой. Звонят… Нынче я в первый раз жалею, что так скоро кончился день: сейчас мне бы хотелось не спать, а работать и приводить свою мысль в исполнение.
Поскорее бы приходило «завтра»!
* * *
9 марта.
…Вчера не успел ничего записать в «Дневник»: уж очень малыши одолели! Так и льнут ко мне: одному объясни задачу, другому поправь перевод, за третьего похлопочи у воспитателя. — Они как-то оживили меня… Сколько в них еще сохранилось хорошего, детского чувства! Эти два дня я совсем не испытывал обычной своей гимназической тоски, а домашняя отлетела куда-то далеко-далеко… Вместе с этим я получил способность заниматься и налег на древние языки; наш добрый хорват был в восторге и поставил мне четыре с плюсом, — право, он очень милый, — а Волынский по обыкновению три с вожжами, хотя я отвечал ему хорошо. Ну, да это наплевать! Давно я не чувствовал себя таким спокойным, добрым, почти счастливым, как вчера и нынче: приятно сознавать, что ты кому-нибудь нужен. Только надо взять себя в руки и не под-даваться тоске; ведь она подкрадывается незаметно и, чуть только распустишь себя, сейчас же заползет в душу. Главное — надо работать, работать, а не слоняться без дела, мечтая черт знает о чем. Сегодня Юрасов заметил, что я «смотрю молодцом» и что он «душевно рад за меня»… Какой он славный, добрый! Эх, если бы побольше таких!
* * *
11 марта
Сегодня, когда я занимался с Томиным меня осенила благая мысль: принять малышей под свое крыло. Эта мысль мне так понравилась, что я весь вечер думал о ней. Среди мелюзги есть такие несчастные, что на них просто больно смотреть. Отдают в пансион веселого, ласкового мальчика; он так откровенен, так хочет передружиться со всеми, так любит рассказывать о своих родных, — какой у него папа и какая мама; в приемной кидается матери на шею и плачет от радости, а потом раздает товарищам направо и налево гостинцы, полученные от матери. Но прошел год, и он загрубел, зачерствел, сделался угрюмым, болезненным; смотрит букой, хвастается своей деревянностью, лжет на каждом шагу и вечно озирается, не идет ли директор, не подкрадывается ли Барбович?.. Придет в приемную мать, он ежится, краснеет, говорит тонким голосом… Уж он не раздаст своих гостинцев направо и налево, а угостит только тех, у кого есть свои — поделиться Или можно списать перевод или кого надо задобрить, чтобы не дрался. Он ходит сгорбившись, часто сжимает кулачки в бессильной злобе, смотрит исподлобья, во сне видит единицы, пробковые штиблеты Барбовича багровое лицо директора и тому подобные ужасы. Случается, что иной карапузик оживится, разговорится откровенно, раскраснеется, глаза как-то уморительно блестят. Вдруг раздастся голос Барбовича или ` покажется в коридоре инспектор, и карапузик съежится, лицо сделается испуганным и глупым, глаза уйдут куда-то глубоко и оттуда недоверчиво выглядывают, как мыши при виде кота… Вот — это цель в жизни! У меня есть цель!
* * *
12 марта
Я теперь решил идти на филологический факультет. Буду классным наставником, вроде Юрасова Кстати: сегодня он заговорил со мной совсем как с равным, а я опять по-вчерашнему набормотал ему сам не знаю чего: я растерялся оттого, что он смотрел на меня таким странным взглядом, будто он любит меня как родного… Что может быть нелепее этого? Господи, до чего мы одичали! Да, я буду учителем — это решено. Ну точно не адвокатом как Скворец… А пока постараюсь сблизиться с маленькими и всячески помогать им. Почему мне раньше не пришло это в голову? Должно быть, потому, что я уж очень зачерствел… С тех пор как меня отдали в пансион, я ожесточился: мне стало скверно, тоскливо, холодно и ни до кого не было дела. А вот теперь мне жалко Томина, жалко Бабушкина и вообще всю эту мелюзгу… Я чувствую, что устал вечно тосковать, вечно раздражаться. Мне так хочется хороших, нежных чувств, дружеских разговоров! Когда нынче Томин стал благодарить меня, мне казалось, что он — родной мне, и у меня как-то растопилось сердце: я,
