Оревуар, Париж! - Алексей Хренов
Лёха в лучших традициях старых мультфильмов внезапно ткнул рукой в сторону хвоста:
— О!
Лейтенант послушно развернулся.
И в ту же секунду получил знатного, методически выверенного пендаля, от которого рыбкой нырнул с крыла прямо на землю, подняв небольшое, но выразительное облако пыли.
Он сел, поправил очки, ошалело моргнул.
Сверху спокойно прозвучало:
— Пошёл в ж***пу! Пока не сдашь мне стрельбу, никуда не полетишь.
С земли раздался протестующий вопль, полный академического возмущения.
— Вы не имеете права! Это недопустимо! Я офицер разведки!
— Можешь начинать проваливать прямо сейчас, — невозмутимо ответил стоящий на крыле Кокс.
Слово, которое он при этом употребил, было значительно энергичнее, но мы не будем провоцировать читателя и оставим его за кадром.
Очкарик поднялся, отряхнулся с достоинством, которое слегка прихрамывалo, и снова полез на крыло.
Курс молодого бойца продолжился.
Очкарик старательно заряжал пулемёт, разряжал, снова заряжал, целился в воображаемые «мессершмитты», имитировал очереди, перебирался из нижней установки в верхнюю и обратно, цепляясь локтями и коленями за всё, что торчало. Лёха терпеливо объяснял.
И вот настало время проверить, что судьба приготовила на сегодня. DB-7, известный в будущем как «Бостон», легко оторвался от взлётной полосы и, набирая высоту, взял курс на север.
Глава 24
Франция в зеркале заднего вида
01 июня 1940 года. Германия — Англия.
Несколько раньше, пока французские механики латали крыло, Лёха с Жизель кувыркались в Париже и воспитывали очкарика, в немецком штабе происходило нечто куда более темпераментное.
К концу мая в люфтваффе созрела мысль, простая, как учебник арифметики: если французские ВВС всё ещё летают, значит, их уничтожали недостаточно тщательно. Следовательно, уничтожить нужно лучше. Разом. Красиво. С эффектом.
Замысел прошёл по инстанциям чинно и благородно. Из штаба 2-го воздушного флота Альберта Кессельринга он спустился в авиакорпуса, где его довели до практического блеска. Ульрих Грауэрт готовил удар, Вольфрам фон Рихтгофен распределял силы. Сверху всё это одобрил Герман Геринг — человек, который искренне верил, что его авиация может управлять не только небом, но и ходом истории.
Операцию красиво назвали «Паула».
План был амбициозный: ударить по аэродромам и заводам вокруг Парижа, уничтожить французские самолёты на земле и в воздухе и, как изящно формулировалось в документах, «оказать желаемое влияние на моральный дух столицы». Разведка бодро насчитала больше тысячи французских машин в районе Парижа. Французы бы сильно удивились, узнав о таком изобилии.
Операцию переносили — мешала погода и упорство англичан над Дюнкерком. Но главная проблема оказалась не в облаках.
Она оказалась в эфире.
30 мая британцы перехватили радиограмму из штаба Грауэрта о подготовке операции. А затем вмешался человеческий фактор.
Полковник Йоханн-Фолькмар Фиссер, командир KG 77, получил приказ лететь — но без чёткой формулировки цели. Он не был образцом тихой дисциплины. Он был человеком, которому нужно знать, куда именно лететь и что бомбить.
Фиссер прошёлся по штабу, посмотрел на карту Франции так, будто она лично его обманула, и взревел, словно тигр, которому охотники наступили на яйца.
— Мы бомбим ЧТО⁈
Ответа не последовало.
Тогда он выдернул радиста и, наплевав на все разговоры о строжайшей секретности, велел связаться со штабом VIII авиакорпуса. В эфир ушёл короткий запрос.
В штабе авиакорпуса сообщение приняли, сверились с планом операции и, не моргнув глазом, дали ответ столь же короткий, как выстрел.
— Ziel: Paris. Цель — Париж.
Слово прозвучало буднично.
Но его услышали не только в немецком штабе.
Британская служба радиоперехвата — Y-Service — ловила эфир методично и терпеливо. По всей стране стояли станции, фиксировавшие сигналы, записывавшие позывные и обрывки переговоров. Они были ушами англичан, растянутыми вдоль побережья.
Перехват ушёл дальше — в Блетчли-Парк, где уже не слушали, а складывали картину из обрывков. «Париж» — слово, прозвучавшее в правильном контексте, среди повышенного трафика и нервных запросов — легло на стол как недостающая деталь.
Французов предупредили.
В Париже зазвонили телефоны. Истребители начали подтягивать к аэродромам вокруг столицы. В оперативных залах стало теснее.
И именно в этот момент Жизель попала в парижский оперативный отдел, всего лишь пытаясь выяснить, где теперь её часть.
Офицер, отвечающий за небо севера Франции и пытающийся перебросить дополнительные пять эскадрилий истребителей на защиту Парижа, услышал краем уха слово «DB-7» и оживился.
— Основные силы люфтваффе уходят на юг, — подумал он, глядя на карту. — Нужно знать, что происходит на побережье после эвакуации, под Дюнкерком. Там остались ещё наши части.
Он внимательно посмотрел на Жизель:
— Значит, в Ле Бурже стоит боеготовый «DB-7»'?
Так слово «Париж», произнесённое в немецком штабе без особых эмоций, через эфир и несколько столов штабной работы превратилось в полёт для Лёхи и Жизель.
03 июня 1940 года. Немецкий полевой аэродром южнее Кале, Франция.
Адольф Галланд развалился в кабине своего «Мессершмитта» так, словно это было не передовое поле под Кале, а привычная взлётная полоса аэроклуба в ясное воскресное утро. Он умел устраиваться в тесном пространстве и чувствовать его своим.
Чисто выбритый, но в мятом комбинезоне, зато с тщательно уложенными волосами, он выглядел скорее представителем элитной гвардии, чем человеком, который провёл неделю в воздушной мясорубке. Массивный и выразительный нос, шикарные усы, вечная сигара и глаза человека, которому откровенно интересно, чем всё это закончится.
Сигара, казалось, не покидала его даже тогда, когда ей в кабине самолёта делать было совершенно нечего. Она была не бравадой, а частью его силуэта — как прицел, как ремни, как ручка газа.
Неделя над побережьем выдалась бешеной. Небо кишело самолётами, море — кораблями, а рации — руганью. Теперь напряжение слегка спадало. Англичане, похоже, вывезли почти всех, кого могли вытащить, действуя в лучших колониальных традициях — быстро, организованно и без лишних сантиментов к французам, оставшимся на берегу сдерживать каток немецкой военной машины. Внизу стало явно меньше дымящихся посудин и больше пустой воды.
Вчера вечером он говорил с приятелями из соседних групп. Почти всех сегодня отправили южнее — под Париж. Дюнкерк заканчивался, и начиналась следующая большая операция со множеством вовлечённых машин и большими целями.
А над Дюнкерком оставались, по сути, они одни. Несколько звеньев. Рабочая смена.
— Пока господа герои бомбят столицу, — усмехнулся Галланд, — нам достаётся скучная прибрежная работа.
Сегодня рано утром его штаффель шёл в первый вылет. Почти символически — проверить, не шевелится ли
