Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 3 - Ник Тарасов

Пых… Пых… Пых…

Я повернулся к людям. Их страх уходил, уступая место пониманию. Они видели не дьявола, а помощника.

— Вот так, мужики! — крикнул я, перекрывая шипение пара. — Вот так мы теперь работать будем! Не горбом, а умом!

В ответ раздался неуверенный, но нарастающий гул одобрения. Кто-то свистнул, кто-то гаркнул «Ура!».

Я посмотрел на манометр. Стрелка стояла как влитая. Четыре атмосферы.

Мы сделали это. Мы запустили сердце нашей будущей империи. И теперь оставалось только прицепить к этому сердцу руки — насосы, дробилки, станки.

— Архип, — сказал я, наклоняясь к уху кузнеца. — Следи за смазкой. Греется подшипник на валу. Видишь, дымок пошел?

— Вижу, Андрей Петрович! Сейчас поправим!

Я отошел в сторону, давая мастеру работать. Ноги слегка дрожали от отхлынувшего адреналина.

* * *

Когда машина вышла на рабочий режим и маховик превратился в смазанный серый диск, я дал отмашку Семёну. Тот, кивнув казакам, начал разгонять зевак. Впрочем, разгонять особо не пришлось — люди отступали сами, опасаясь подходить к ревущему зверю. Остались только те, кто нужен был для дела: Архип, Сенька, Семён и бригада плотников.

— Глуши! — крикнул я, перекрывая гул. — Теперь дело за малым — запрячь эту кобылу.

Архип перекрыл вентиль. Пар перестал бить в цилиндр, и инерция маховика еще долго крутила вал, пока машина, наконец, не замерла с тяжелым, усталым вздохом.

— Ремень! — скомандовал я.

Мы заранее подготовили трансмиссию. Никаких зубчатых передач — слишком сложно и дорого для первого раза. Старый добрый плоскоременный привод. Широкий, в ладонь толщиной, кожаный ремень, сшитый из нескольких слоев бычьей шкуры. Дорогое удовольствие, но цепи здесь не выдержат, а пенька сгорит от трения.

Один конец ремня накинули на широкий шкив, насаженный на вал машины рядом с маховиком. Другой — на приемный шкив главного вала насосной.

Насосная стояла рядом — высокий сруб, под которым уходил вниз, в темноту шахты, ствол главного водоотлива. Раньше там ходили по кругу две лошади, вращая ворот, который через систему шестерен и кривошипов двигал штанги насосов. Лошади уставали, спотыкались, требовали смены каждые четыре часа.

Теперь лошадей вывели. Ворот разобрали. Вместо него Архип смонтировал вал с кривошипом, напрямую связанный с нашей машиной.

— Натягивай! — командовал Архип.

Мы сдвинули машину по салазкам на пару вершков назад, натягивая ремень как струну. Затянули болты намертво.

— Ну, с Богом, — выдохнул Семен, бригадир «Змеиного», глядя на эту конструкцию с недоверием. — Не порвет?

— Кожа крепкая, — буркнул Архип, вытирая руки ветошью. — Главное, чтоб штанги в шахте не лопнули. Там же глубина — саженей двадцать. Столб воды давит — страсть.

Я проверил натяжение ремня. Звенит.

— Сенька, давай пару!

Снова загудела топка, снова стрелка манометра поползла вверх. На этот раз мы стартовали осторожнее. Я открывал вентиль по миллиметру, чувствуя, как пар упирается в поршень, встречая сопротивление всей массы воды в трубах.

Машина напряглась. Ремень скрипнул, натянулся до предела. Маховик дернулся, но не провернулся.

— Давай, родная, — прошептал я. — Толкай!

Я открыл вентиль еще чуть-чуть.

Пш-ш-ш!

Поршень сдвинулся. Медленно, с натугой, преодолевая чудовищную массу воды. Шкив провернулся. Ремень, проскальзывая и дымясь от трения, зацепил колесо насоса.

Скрип! Бам!

Это штанги в шахте пошли вниз.

Вверх-вниз. Вверх-вниз.

Первый оборот прошел тяжело. Второй — легче. Машина, почувствовав ритм, начала набирать обороты.

Чух-чух-чух…

И тут из сливной трубы, выведенной в сточную канаву, ударил поток.

Это была не струйка, которую выдавал конный привод. Это был водопад. Мутная, ржавая вода, смешанная с песком и илом, хлестала с такой силой, что размывала края канавы.

— Гляди! — заорал Семен, хватая меня за рукав. — Гляди, Андрей Петрович! Как хлещет!

Мы стояли и смотрели, как машина, мерно попыхивая паром, делает то, на что раньше уходил труд десятка людей и четверки лошадей. Она не потела, не просила овса, не останавливалась передохнуть.

— Замерь уровень! — крикнул я Семену. — Беги к шурфу!

Бригадир метнулся к срубу. Вернулся через пять минут, глаза по полтиннику.

— Уходит! Вода уходит на глазах! Мы так за неделю до сухаря дойдем!

— Не за неделю, Семен. За два дня.

Я подошел к машине. Она работала ровно, без надрыва. Двадцать пять лошадиных сил. Теперь я видел их воочию. Это была мощь, способная свернуть горы.

Но гонять такую махину только ради воды было расточительством. У нас оставался запас мощности. Маховик крутился слишком легко.

— Архип! — позвал я кузнеца. — Глуши пока. Надо перекурить и подумать.

Пока машина остывала, мы собрали совет прямо на бревнах у кочегарки. Я достал уголек и набросал на доске схему.

— Смотрите, мужики. У нас есть вал. Он крутится. Сейчас мы забираем силу только с одного шкива. Но вал длинный. Мы можем насадить на него еще шкивы.

Я нарисовал еще два круга рядом с первым.

— Архип, помнишь, мы вентилятор делали? Деревянный, для горна?

— Помню, — кивнул кузнец. — Хорошо дует, только крутить его замучаешься.

— Так вот. Мы сделаем такой же, только больше. И железный. Поставим его здесь, в пристройке. И от вала кинем ремень.

— Это зачем? — не понял Семен.

— Чтобы воздух в печи гнать, — пояснил я. — Мы же плавить будем? Будем. Мехами качать — людей гробить. А тут — вертушка крутится, воздух по трубам идет, жар в печах такой будет, что чугун как вода потечет.

Архип почесал в затылке.

— Дело говорите. Только кожух нужен будет плотный, чтоб не сифонило.

— Сделаем из жести. И еще… — я посмотрел на отвалы породы, которые высились горами вокруг шахты. — Тачки. Семен, сколько твои мужики тачек за смену вывозят?

— Ну, ежели жила богатая, то сотню, может, полторы. Спины ломают, Андрей Петрович. В гору толкать тяжело.

— А мы не будем толкать. Мы будем тянуть.

Я нарисовал на схеме длинный трос, перекинутый через блок.

— Архип, сделаешь барабан. Насадим его на тот же вал, но через муфту. Знаешь, как на мельнице жернова отключают? Рычаг нажал — барабан крутится, трос наматывает. Вагонетку с породой из шахты вытянул — рычаг отпустил, барабан встал.

Глаза у мужиков загорелись. Они начали понимать. Одна печь, одна труба, один кочегар — а работа идет везде. И вода качается, и воздух дует, и