Сухой Лиман - Павел Смолин

Подвода остановилась у ложбины. Той самой, кажется, что и вчера, или соседней — я плохо запомнил. Митрич тоже сошёл, кому-то крикнул, ему ответили. Я слез, отряхнулся, оправил гимнастёрку, пожал руку старику и пошёл искать старшину.

* * *

Старшина нашёлся в землянке, врытой в пологий склон. Землянка крепкая, добротная — я отметил машинально, по углу схода и по тому, как уложены брёвна. Кто-то здесь поработал руками, и руками умелыми.

Внутри было сумрачно, пахло махоркой, сапожной мазью и керосиновой лампой. Старшина — крепкий мужик лет под сорок, плотный, с тяжёлыми плечами и широкими ладонями — сидел на ящике и чистил снятый с левой ноги сапог. Лицо у него было сосредоточенное, нос длинный, на левой щеке — старый, довоенный шрам от подбородка к скуле, тонкий, бледный.

— Товарищ старшина, — козырнул я. — Рядовой Сидорин по вашему приказанию явился. Из санчасти.

Он поднял голову. Посмотрел на меня внимательно — серые глаза, маленькие морщины у глаз. Махнул рукой. Я подошел, отдал записку.

— Что ж ты так, Сидорин, — укоризненно покачал головой. — Только прибыл, и уже контузия?

— Виноват, товарищ старшина, — машинально вытянулся я.

— На позиции тебе нельзя, — решил он и показал на записке. — Вишь, «на службу»?

Я не понял, но козырнул:

— Так точно, товарищ старшина.

— При мне будешь, — он убрал записку. — Жопа цела?

Я напрягся:

— Не понимаю, товарищ старшина.

— Сидеть можешь? — объяснил он.

— Так точно.

— Это хорошо, — серьезно кивнул он. — Это, Сидорин, очень для службы важная штука.

Я хохотнул, лицо старшины осталось бесстрастным.

— Память вернулась? — спросил он.

— Никак нет, товарищ старшина, — признался я.

— Если прикидываешься — лучше сразу прекращай, — посуровел он. — Тебя из-за этого не комиссуют, а мы с тобой намаемся. А то и вовсе ребята из-за тебя погибнут. Понимаешь?

— Так точно, товарищ старшина, — ответил я, спокойно выдерживая его взгляд. — Не прикидываюсь — как отшибло. Я — не трус, и хочу воевать.

— Угораздило же, — крякнул старшина, усевшись на ящике поудобнее. — Что именно отшибло?

— Имена. Людей, — подумав, я добавил. — Себя. Остальное — помню, грамоту там, трехлинейку. А главное — как в армии служить помню, товарищ старшина.

На лице старшины мелькнуло что-то вроде умиления, но я не уверен, что мне не показалось. Кивнув, он решил познакомиться:

— Давай знакомиться заново. Бережной Михаил Степанович.

Он посмотрел на меня, я кивнул — запомнил.

— Ротный — Кравченко. Иван Тимофеевич. Старший лейтенант.

Я запомнил.

— Политрук у нас Мальцев Семен Яковлевич.

— Спасибо, товарищ старшина. Запомнил.

— Взводный твой — Кулик Тимофей Иванович. Постой пока, — махнул он рукой, вернувшись к сапогу. — Сейчас дочищу, и пойдем с тобой пополнение принимать. Флотские, — качнул головой — непорядок. — Четверых к нам распределили, в третий взвод. Придется их одеть, пайки выписать и заполнить документацию. То есть — жопу помучать. Погоди, а ты писать-то не разучился?

— Никак нет, товарищ старшина.

— Добро.

* * *

Палатка стояла за обратным скатом холма, метрах в трёхстах от окопов. В ней — длинный стол из досок, на столе бумаги, ведомости, пара свечей в металлических плошках для вечера, и куча бесформенного барахла: сложенные стопочкой чёрные бушлаты, выгоревшие гимнастёрки, свёртки портянок, ботинки парами и стянутыми верёвочкой парами сапог.

Бережной усадил меня за стол с чернильной перьевой ручкой — не писал такой, придется максимально аккуратно — и сунул под нос ведомость:

— Записывай. Я диктую — ты пишешь. Понял?

— Так точно.

— И не вздумай в графе «получил» галочки ставить. Подпись или крестик от того, кто получил. И смотри, чтобы аккуратно было.

— Так точно, товарищ старшина.

Он вышел из палатки, и я воспользовался его минутным отсутствием чтобы проверить ручку на клочке бумаги. Нормально, думал сложнее будет. Еще заглянул в ведомость — август, сорок первый год. Уже как-то и все равно.

Старшина вернулся с четырьмя людьми. Трое — молодые, лет по двадцать, в чёрных бушлатах поверх тельняшек, лица обветренные, но не серьёзные — такие, как у пацанов, которые ещё не понимают, что война — это не съезд училища с парадом. Они посмеивались и переговаривались. Флотские.

Четвёртый, невысокий, плотный, чуть пошире в плечах, вошёл последним. Тельняшка туго натянута, китель застёгнут вплотную. Лицо круглое, обветренное, скулы широкие, на правой щеке бледный след от зажившего ожога. Нос с лёгкой горбинкой, похоже, был когда-то перебит и сросся не идеально. Глаза светло-серые, с прищуром — привычным для людей, которые много смотрят вдаль. На обоих запястьях — татуировки: на правом якорь, на левом что-то цветное, на расстоянии не разобрать.

Бережной выстроил их в ряд и начал знакомство.

Бережной выстроил их в ряд.

— Так. Я — старшина роты, Бережной, Михал Степаныч. Это — писарь временный, рядовой Сидорин. Под мою команду переведены: Калюжный Пётр Иваныч, мичман. Кто? — старина посмотрел на флотских.

— Я! — вытянулся четвертый.

— Гонтаренко.

— Я! — вытянулся русый.

— Усенко.

— Я! — блондин.

— А ты — Дзюба, — сам определил старшина.

Дзюба вытянулся и козырнул.

— Добро пожаловать в пехоту, краснофлотцы, — даже не попытался изобразить радушие Бережной. — Зачисляетесь в третий взвод. Вопросы?

Усенко поднял руку:

— Товарищ старшина, а кораблей — нет? Я слышал…

— Можем выдать тебе топор, срубишь плот, — перебил Бережной. — Обмундирование, — перешел к делу и выдал новобранцам мешки. — Свое сюда, — вытянув руки заранее, направился к матчасти и скомандовал мне. — Записывай. Калюжный — гимнастерка — одна шт. Штаны — одна шт. Ремень — одна шт…

Процедура была долгой, но я был рад тому, что сделал всего четыре кляксы, и очень не рад тому, что Дзюба при росписи умудрился порвать лист, и мне пришлось его переписывать. Ниче — жопа крепкая.

Записав последнюю строчку, я потянулся с чувством хорошо сделанной работы.

— Вам — разойтись, — отпустил Бережной молодых. — А ты, мичман, останься.

— Есть, товарищ старшина, — остался Калюжный.

— В третьем взводе у нас разное. Молодёжь есть, есть мужики. Командиром отделения ставить тебя пока не буду —