На заставе "Рубиновая" - Артём Март

Он кивнул, держа автомат в побелевших пальцах.

Через три минуты, когда они взобрались повыше, на тропу, что пролегала по склону, Фокс подал условный знак.

— Идем, — скомандовал я и первым рванул с места коротким, сгорбленным броском к следующему укрытию.

Мы двигались теперь не как группа, а как одно существо с множеством глаз. Я вел, Ученый и Ветер — за мной, словно зеркальные отражения моих собственных движений. Мы принялись карабкаться вверх. Сначала шли почти ровно. Щебень скрипел под сапогами, звук казался оглушительным. Потом, поднимаясь все выше, принялись карабкаться на четвереньках, пока не забрались на тропу.

Фокс и Громила оказались в нашей прямой видимости. Снайпер показал, что впереди, за выдающимся в тропу скальным выступом, что-то есть.

Я окинул взглядом скальный выступ — нависающая плита, под ней ниша, заваленная камнями. Идеальная ловушка. И идеальное укрытие для того, кто хочет спрятаться.

Мы подобрались ближе к Громиле и Фоксу.

— Там кто-то есть, — тихо проговорил Фокс.

— Хворин, прикрой выход слева. Лисов, справа, — сказал я. — Мы подходим спереди. Не стрелять. Огонь только по моей команде. Берем живьем.

— Понял, — буркнул Громила.

Мы с ребятами зашли с фронта. Я шел первым, чувствуя, как каждая мышца в спине протестует против резких движений. Игнорировал. Шаг. Еще шаг. Тишина была гробовой.

И тогда из-под груды камней в нише донесся сдавленный звук. Не плач. Не крик. Короткий, животный всхлип, который кто-то тут же попытался заглушить.

Он здесь.

Я подал знак Ученому и Ветру — окружить. Сам сделал последний шаг, пригнулся, заглянул в тень, под выдающуюся, почти вертикальную плиту.

Там меня встретила пара глаз. Огромных, черных, полных какого-то немого ужаса.

Это был мальчик. Лицо исцарапано, губа разбита в кровь. Он прижался спиной к скале, поджав под себя одну ногу. Другая лежала как-то не так. Оказалась неестественно вывернута. А в его тонких, сведенных судорогой пальцах был зажат нож. Дрянной, сломанный «кард». Пальцы мальчика, сжимающие рукоятку, дрожали так, что клинок гулял, как живой.

Я медленно, очень медленно, опустил ствол автомата вниз. Показал ладонь.

— Выходи, — сказал я тихо, почти шепотом. — Не бойся.

Он не понимал. Глаза только шире раскрылись. Он прижал нож к груди, будто это могло его спасти. Из его горла вырвался еще один всхлип.

Сбоку, краем глаза, я увидел, как из-за скалы выросла огромная тень Громилы. Мальчик увидел его тоже и вздрогнул всем телом, будто его ударили током.

— Не подходи! — резко кинул я Хворину. Тот замер.

Я снова посмотрел на мальчика. На его ногу. На нож. Мальчишка казался напуганным чуть не до смерти.

Я осторожно присел на корточки. Боль в спине заныла, но я не обратил внимания. Положил автомат на землю рядом. Потом медленно расстегнул клапан нагрудного кармана кителя, достал маленький сверточек газеты. Развернул. Показал ему осколок желтого кускового сахара.

— Сладкое, глянь, — сказал я, как бы подманивая его сахаром. — Видишь?

Потом бросил кусочек к его ногам. Сахар почти беззвучно упал у ног мальчика.

Тот посмотрел сначала на сверточек, потом на меня.

— Дуст, — сказал я, приложив руку к груди. Одно из немногих слов на дари, которое я твердо знал. «Друг». — Дуст. Понял?

Я говорил тихим, ровным, почти мягким голосом.

Дрожь в теле мальчика немного унялась. Взгляд его, прилипший к моему лицу, потерял часть животного страха. В нем появилось что-то вроде вопроса. Боли. Растерянности. Он робко опустил нож.

— Фокс, — не отводя от мальчика глаз, сказал я в рацию. — Все чисто. Подходи. У него нога сломана. А еще — скорее всего, сотрясение. Сам идти не сможет.

Потом я снова посмотрел на мальчишку. Кивнул на сахар.

— Бери. Твое.

Он не двигался. Но уже не смотрел на меня как на врага. Он смотрел как на непонятное, но, возможно, не смертельное явление. Смотрел так, как дети смотрят на грозу или на дикого зверя, который совсем близко.

Сзади подошли остальные. Увидели всю эту картину. Ветер засопел, увидев кровь на лице ребенка. Громила нахмурился, его багровое лицо было непроницаемым.

— Ну и дела, — хрипло пробормотал он. — Щенок нашелся. И что с ним делать-то теперь?

— Нести в кишлак, — сказал я, поднимаясь. — Быстро соорудить носилки.

Я наклонился к мальчику в последний раз. Показал на его ногу, потом сделал руками жест, будто несу что-то. Потом указал в сторону кишлака.

— Помощь. Ватан. Домой. Понял? — кивнул я ему вопросительно. — Мы отведем тебя ватан. Домой.

Он долго смотрел на меня. Потом, медленно, кивнул. Один раз. Словно боялся, что это какая-то хитрость.

Нож выпал из его расслабленных пальцев и звякнул о камень.

Я поднял его, сунул за пояс. Потом повернулся к своей группе. Они уже работали — снимали ремни, разворачивали плащ-палатку. Фокс обшаривал взглядом склоны и дно ущелья в поисках подходящих палок для носилок и шины.

Лица у бойцов были сосредоточенные, деловые. Даже Громила показался мне умнее, чем обычно.

Я посмотрел на мальчика. Он сидел, сжавшись в комок, и тихо, беззвучно плакал, утирая лицо грязным рукавом. Испуг сменялся шоком, а шок — пониманием, что самое страшное, возможно, позади.

— Ну вот, — тихо сказал Фокс, появившись рядом. Он смотрел не на мальчика, а куда-то в сторону ущелья. — Нашли мы его. А вот как и почему он сюда забрался. И… что видел, это еще вопрос.

— Это мы у него спросим, — ответил я. — Давайте, парни. Поживей. Ветер.

— Я!

— Вон то деревце, видишь? — спросил я. — Пойдет для носилок. Нужно найти еще похожее. Пойдем, помогу выломать.

* * *

В сарае, где они спрятались, пахло овечьей шерстью, старым деревом и чем-то сладковато-гнилым — исходившим от глиняных кувшинов, стоявших в углу. Свет проникал сквозь щель под дверью, узкой пыльной полосой, выхватывая из темноты лицо Забиуллы.

Старый воин сидел, прислонившись к мешку с зерном. Глаза его были закрыты, но веки часто подрагивали. Дышал он неглубоко, с легким присвистом на вдохе.

Стоун видел, как капли пота, несмотря на прохладу, медленно ползли по его вискам, исчезали в заросших седовато-черной бородой щеках.

— У тебя горячка, — тихо сказал Стоун.

Он сам сидел на корточках у самого входа, прислушиваясь к звукам снаружи: крик осла, далекие голоса, стук посуды и другой, деревянный, глухой. Обычная жизнь кишлака, которая сейчас казалась им слишком громкой.

Забиулла открыл глаза. Они были мутными и какими-то воспаленными.

— Я, скорее, мерзну, — ответил он сипло. Потом кашлянул, сморщился и потянулся рукой к боку, где под грубым чапаном Стоун перевязал ему колотую рану. — И здесь горит. Как будто раскаленный гвоздь вбили и забыли