Битва при Молодях - Даниил Сергеевич Калинин
Пить хочется страшно! Во рту и в горле стоит сухая горечь — но я позволяю себе лишь единственный, хотя и щедрый глоток воды из бурдюка — тщательно смочив губы и прополоскав рот.
Так чувство жажды притупляется значительно быстрее — и на более длительный срок…
Хотя ведь обидно! Когда стоял по пояс в речной воде, мог бы и похлебать водицы… Правда, в реку уже попали тела татар, коих мы покрошили в засаде в первый день — ну, а теперь водичка из Рожайки сродни биологическому оружию.
Сколько человеческой крови в нее попало, сколько тел оказалось в реке…
Мысли текут вяло, медленно; голова стала чугунной — а веки слипаются сами собой. Хорошо бы сейчас поспать… Вот только стопы, исколотые сухой травой и колючками, и разбитые от камни во время подъема на высоту, гудят страшно. Хотя ведь внимание на них я обратил только сейчас… Обмотки-онучи слетели где-то на половине пути — так что теперь я просто провел ладонью по огрубевшей коже, очищая ее от впившегося в ноги сора. Обмыться бы — да где на это взять воду?
Что удивительно, есть совсем не хочется. Хотя ведь с утра маковой росинки во рту не было… Но мысли о солонине и почерствевшем хлебе не вызывают ровным счетом никакого энтузиазма — а о каше сейчас и думать не хочется! Сил варить ее просто нет… Хотя и воды на нее также нет.
Лучше просто поспать…
Я уже закрыл глаза, готовый завалиться спиной на подстилку. Но из сонного оцепенения меня выдернули совершенно бесцеремонно — бросив под ноги потертые сапоги. В иное время я бы обрадовался обнове, но сейчас лишь устало поднял голову — и тут же поймал внимательный, изучающий такой взгляд сотника.
Ну, вот и все… Настал час расплаты. Знаю, меня сейчас будут распекать — и со стороны может показаться даже, что претензии Гольтяева вполне справедливы. Вот только… Вот только в известной мне истории, в битве при Молодях сгинули все стрелецкие приказы. Целиком сгинули! А судя по тому, какая мясорубка закрутилась у Рожайки утром — сегодня стрельцы и должны были сложить «буйны головы».
Но, не преувеличивая личных заслуг, я все же должен отметить — мне удалось стать тем самым камешком, что сбивает камень покрупнее. А уже тот тянет вперед еще несколько камней… В свою очередь последние устраивают уже настоящий обвал.
Вот так было и сегодня — мне удалось обратить на себя внимание головы, а Гольтяев увел за собой (точнее сказать, за мной) остатки нашей сотни… В свою очередь, за крепкой, хорошо организованной и спаянной группой стрельцов, к спасительной бреши в кольце окружения потянулись сперва отдельные ратники, а затем уже и десятки, и сотни…
А там и целые приказы (вернее сказать, их остатки) пошли на прорыв! И пусть наиболее мелкие, отставшие группы все равно сгинули на подъеме… Но прорвавшиеся из окружения стрельцы сбились в кучу, перезаряжаясь на ходу — и периодически огрызаясь болезненными для татар залпами. Так до стены гуляй-города мы дружной гурьбой и добрались — навскидку, не меньше трети стрельцов, вышедших утром за стены табора…
Следовательно, я все сделал правильно.
— Пищаль-то где оборонил?
Утеря оружия… Ну блин, классика!
— На берегу. Из дымки на меня выскочил турок с бердышом, вот я пищалью-то с испуга и закрылся… А после драки с османом искать ее времени уже не было — вот, я топор и подхватил.
Глупо, конечно. Шапку можно было водрузить и на пищаль — и что мне сдалась эта секира⁈ Впрочем, в тот миг я действовал скорее по наитию — и времени на поиск отлетевшего в сторону оружия и вправду не осталось…
Я ожидал, что сотник вот-вот заорет на меня, выпуская раздражение за минувший бой — но вместо этого Сергий со вздохом опустился на подстилку, умастившись рядом со мной. И голос его зазвучал вовсе не грозно — а как-то надломлено, устало-надтреснуто:
— Да-а-а-а… Я думал, что сегодня суждено мне живота лишиться. Жаркая была драка — я таких на своем веку и не припомню… Чтобы и с янычарами перестреливаться — и натиск умелых рубак грудь в грудь сдерживать, когда нас конные татары окружают! Из приказных голов только один в строю и остался — остальные кто ранен, а кто и вовсе сгинул.
Мне осталось лишь просто кивнуть головой. Хотя мое участие в сече у подножия холма ограничилось одной единственной схваткой с янычаром — но мне ее оказалось более, чем достаточно! А потом уже просто везло — я счастливо проскочил между очагами безжалостной рубки, указав стрельцам дорогу к «окну», что открылось в кольцо татарского окружения… Но между тем, от полусотни нашей хорошо, если половина стрельцов уцелела за время сечи.
Хорошо, если половина…
— Воевода Воротынский приказал всех уцелевших стрельцов свести в два приказа. Один под началом головы, Степана Васильевича… А второй мне отдали — не иначе как воевода Шуйский похлопотал.
Последние слова сотника прозвучали как-то без особой радости и энтузиазма — но я нашел в себе силы преодолеть нахлынувшую после боя апатию, и деланно-восторженно поздравить:
— Заслужено, голова! Таких как ты воевод еще поискать надо… С чистым сердцем о том говорю — любой иной на твоем месте послал бы меня, а ты прислушался.
Сотник машинально кивнул — невесело, однако, заметив:
— Не прислушался бы я к тебе, так наверняка бы все уж сгинули… Толковый ты парень, новик — умный, рассудительный, грамотный. Но я ведь тебя даже десятником поставить не могу — новика над стариками сотни? Ты еще команд-то сам толком не запомнил — а как будешь командовать?
Наверное, в иное время и при иных обстоятельствах я бы огорчился бы и обиделся — но сейчас лишь равнодушно махнул рукой:
— За то, что командовать лез — и что слово свое поперек твоему ставил, а мы не наказал… Что прислушался, наконец — за то и благодарю. А что десятником не поставил — так я не в обиде, все понимаю.
Гольтяев согласно покивал:
— Матвей Иванович пойдет на сотню, Гюргий — на
