Афоня. Старая гвардия - Валерий Александрович Гуров

— Это защита, — пояснила продавщица. — Если вещи вынесут за пределы рамок, — она кивнула в сторону выхода, — магнитики начинают пищать.

Чтобы было понятнее, девчонка продемонстрировала, как это работает: провела один из магнитиков мимо рамки — и та тут же истошно запищала. Охранник, стоявший неподалёку, мгновенно повернул голову в нашу сторону.

— Ну пироги… — хмыкнул я. — Значит, теперь не украсть.

— Эх, если бы так, — вздохнула девчонка. — Всё равно находят способы.

Потом улыбнулась уже привычно, по-продавщицки:

— Всего хорошего, до свидания. Теперь вы можете идти.

Я взял из сдачи двести рублей, положил их на кассу:

— Это тебе за хорошую работу.

Продавщица даже растерялась, но я уже разворачивался.

Наконец, я вышел из магазина. Полностью переодетый, в новом облике. С пакетом в руке и с ощущением, будто только что закрыл одну главу и открыл другую.

Я направился в сторону выхода из торгового центра. И именно в этот момент за спиной резко, грубо, без всякой двусмысленности прозвучало:

— Пошёл вон отсюда!

Я обернулся на голос.

Передо мной стоял мужичок в чёрной форме с надписью SECURITY на левой стороне груди. Обычный охранник торгового центра. Из тех, что я уже видел раньше неторопливо бродящими по длинным коридорам с видом людей, наделённых такой маленькой, но очень ими любимой властью.

И именно из его рта только что вылетели эти слова. Адресованы, правда, они были не мне.

Перед охранником остановился мужик в инвалидной коляске. Среднего телосложения, крепкий, руки на месте, плечи широкие — видно сразу, что человек не хилый и не из тех, кого жизнь изначально ломала. Он был одет в военную форму. Старую, потёртую, но всё ещё узнаваемую.

В глаза бросалось другое. Он был весь перепачкан чем-то чёрным — мазутом или машинным маслом. Форма, руки, даже лицо местами. Из-за этого выглядел незнакомец, конечно, ахово. Неопрятно…

Судя по всему, охранник не пускал его в торговый центр именно из-за этого вида.

Тот пытался что-то сказать, объясниться. Говорил он негромко, но настойчиво. Однако охранник был непреклонен и стоял на своём, даже не пытаясь слушать.

— Я тебе ещё раз говорю, — рявкнул он, — пошёл вон отсюда! Пока я тебя вместе с колёсами твоими по эскалатору не спустил!

М-да… дела.

Я остановился и несколько секунд молча наблюдал за этой картиной. За тем, как охранник позволяет себе разговаривать. За тем, как другой человек — явно военный, явно не по своей воле оказавшийся в этом кресле, вынужден такое терпеть.

А потом я сделал шаг вперёд. Не потому, что хотел устроить скандал. И не потому, что знал, чем всё закончится.

Просто потому, что, что бы там ни происходило между ними, ничто не оправдывало такого тона. Особенно — когда так разговаривают с тем, кто, судя по всему, уже своё за страну отдал.

Глава 19

Я, наверное, и прошёл бы мимо. В новом времени люди орут друг на друга по любому поводу, и лезть в каждый конфликт — себе дороже.

Но тут был один момент, который всё менял.

Этому человеку было непросто.

Попасть в такое вот кресло с большими колёсами, о котором кричал охранник, как он полагал, весьма остроумно, и лишиться возможности ходить — это не просто физическая травма. Это штука куда глубже. Тело можно как-то приспособить, да и то не вдруг, а вот в голове после такого надолго, если не навсегда, оседает «гадость». Человек меняется. Ломается. И жизнь для него с этого момента совсем не сахар…

Мне ещё после Великой Отечественной доводилось общаться с бывшими сослуживцами, которые вернулись инвалидами. Мужики были крепкие, фронтовые — а жили потом тяжело. Они не жаловались и не закатывали истерик, но каждый день для них был, как отдельное испытание.

И вот этот был из той же породы. Это сразу чувствовалось.

Охраннику же, судя по всему, было плевать.

Он шагнул ближе и вдруг схватился за ручки инвалидной коляски. То ли решил воплотить свои угрозы, то ли просто захотел напустить страху. Но ни того, ни другого я ему сделать не дал.

— А ну стой! — рявкнул я.

Незнакомец в кресле аж выпучил на меня глаза. Он явно не ожидал, что кто-то вообще вмешается. В этом мире, похоже, к такому быстро привыкают.

— Ты чего, казак, — сказал я уже жёстче, — на ветерана руку поднимаешь?

— Ты-то куда лезешь, дед⁈ — зло выпалил охранник. — Иди… куда ты там шёл!

Голос у него был по-прежнему злой, но уже не такой уверенный. Он понял, что сможет уже просто так самоуправствовать.

Естественно, дать обижать этого инвалида я не собирался. Ни при каких раскладах. Поэтому я поступил самым простым и разумным способом. Я просто обошёл этого «секьюрити», сам взялся за ручки инвалидного кресла и спокойно откатил мужика в сторону, подальше от охранника.

Потом чуть наклонился к коляске и посмотрел на мужика.

— Что у тебя стряслось? — спросил я.

Тот будто только этого и ждал.

— Да машина у меня сломалась, прямо на парковке… — заговорил он возбуждённо, размахивая руками. — Вон, видишь, отец, как я весь испачкался, пока поломку искал. Я хотел зайти в магазин, масло новое купить…

Он говорил быстро, сбивчиво, оправдываясь, словно всё ещё пытался доказать своё право просто войти внутрь.

— Ясно… — коротко сказал я.

Я посмотрел на него и кивнул.

— Погоди, не переживай. Я сейчас попробую поговорить с этим охранником, чтобы тебя пустили внутрь.

Мужик отрывисто кивнул в ответ. Видно было, что он не особо верит, но услышал. Для него уже сам факт, что кто-то встал рядом, оказался неожиданностью и поддержкой.

Я развернулся и шагнул обратно к охраннику.

Тот всё с тем же невозмутимым видом стоял себе у входа. Иногда поглядывал в нашу сторону — с таким выражением лица, будто только что одержал маленькую, но важную победу. Мол, порядок навёл. Не пустил.

Я остановился напротив него.

— Какие проблемы, молодой человек? — спросил я. — Почему ты его внутрь не пускаешь?

Он хмыкнул, даже не пытаясь скрыть пренебрежение.

— А на кой-чёрт он в таком виде внутри нужен? — ответил охранник. — Людей пугать? Или деньги просить?

А-а… вот откуда ветер дует. Значит, «людей пугать» инвалид-ветеран будет.

Ясно…

Я, конечно, ещё толком не разобрался в политической обстановке этого нового времени. Однако был категорически против того, чтобы людей делили на сорта, какие бы мне ни обрисовывали обстоятельства. Этот — такой, этот — не годится. И уж точно не какому-то охраннику решать, кому можно, а кому нельзя. Да