Режиссер из 45г V - Сим Симович
За окном серая Темза несла свои воды мимо Парламента, но здесь, внутри, царил золотой век.
Комната была превращена в оперативный штаб.
На антикварных столиках Людовика XIV лежали не вазы с фруктами, а бобины с кинопленкой, чертежи декораций и пепельницы, переполненные окурками. Воздух был сизым от табачного дыма.
За огромным круглым столом (ироничный выбор места для совещания) сидел Орсон Уэллс.
Великий режиссер и великий обжора занимал сразу два кресла. Он был необъятен. На нем был халат, похожий на римскую тогу. Перед ним высилась гора пустых раковин от устриц и три опорожненные бутылки «Dom Perignon». Уэллс поглощал жизнь с той же жадностью, с какой он создавал шедевры.
Напротив, нервно меряя шагами комнату, ходил Кирк Дуглас.
Он был подтянут, одет с иголочки, но в его движениях сквозило напряжение хищника, запертого в клетке. Он крутил в руках серебряный нож для писем, периодически вонзая его в обивку дивана.
Леманский сидел в центре.
Перед ним не было еды. Только черный кофе и печатная машинка.
Он был спокоен той пугающей неподвижностью, которая бывает у сапера перед разминированием.
— Это безумие, Владимир, — пророкотал Уэллс, вытирая губы салфеткой. Его бас заполнял комнату, заставляя хрусталь звенеть. — Ты хочешь, чтобы я сыграл Мерлина? Я⁈
Я режиссер! Я создатель миров! А ты предлагаешь мне нацепить накладную бороду, взять в руки палку и бормотать заклинания про драконов?
Это пошлость. Это уровень ярмарочного балагана. Я не опущусь до сказки.
— Никаких палок, Орсон.
Леманский не повысил голоса. Он просто перевернул страницу сценария.
— Ты не читал то, что я написал.
Забудь про волшебника в колпаке со звездами. Это чушь для детей.
Мой Мерлин — не маг.
Он — политтехнолог.
Он — последний ученый Рима, который остался на острове, когда легионы ушли. Он хранит знания цивилизации среди варваров.
Он циник. Манипулятор. Серый кардинал.
Он находит мальчишку-бастарда в грязи и решает сделать из него Бога.
Он придумывает миф о Мече в камне, чтобы объединить племена. Он использует фосфор и химию, чтобы создать «магию» для необразованных дикарей.
Ты будешь играть не колдуна. Ты будешь играть создателя королей. Ты будешь играть меня.
Уэллс замер с очередной устрицей у рта.
В его умных, заплывших жиром глазах вспыхнул огонь интереса.
— Политтехнолог в пятом веке… — пробормотал он. — Создатель мифа… Макиавелли в рубище друида.
Хм. Это… это вкусно. Это я понимаю.
Власть как иллюзия. Тень на стене.
Хорошо. Я беру.
— А я? — Дуглас резко остановился, направив нож на Леманского. — Я прилетел через океан не для того, чтобы играть вторую скрипку.
Артур.
Я рожден для этой роли. Я сыграл Спартака. Я сыграл Викинга. У меня есть подбородок, которым можно колоть орехи, и взгляд, от которого падают женщины.
Дай мне корону, Владимир. Я сделаю твоего короля великим.
Леманский покачал головой.
— Нет, Кирк.
Ты слишком красив. Ты слишком… победитель.
У тебя лицо человека, который знает, что он прав. Лицо с плаката.
А Артур — это сомнение. Это боль. Это мальчик, на которого надели доспехи великана, и он сгибается под их тяжестью.
Ты не Артур.
Ты — Ланселот.
— Ланселот⁈ — Дуглас фыркнул, швырнув нож на стол. — Этот французский хлыщ? Рыцарь в белых лосинах, который поет серенады? Ты смеешься надо мной?
— Забудь про лосины.
Леманский встал. Подошел к Дугласу. Взгляд глаза в глаза.
— Мой Ланселот — это зверь. Берсерк. Лучший убийца Европы.
Он приходит к Артуру не ради славы. Он приходит, потому что устал убивать. Он ищет смысл. Ищет идею, которая выше крови.
И он находит эту идею в Артуре. Он любит короля как брата. Как бога.
Но он человек. Человек страсти.
Он влюбляется в королеву. И эта любовь разрушает всё.
Он предает Артура не из злобы. Из слабости. Из-за женщины.
И это уничтожает Камелот.
Это трагедия, Кирк. Ты должен сыграть человека, который собственными руками ломает то, что строил всю жизнь.
Ты должен сыграть Иуду, которого жаль больше, чем Христа.
Это роль не для плаката. Это роль для «Оскара».
Дуглас молчал. Желваки на скулах ходили ходуном. Он представлял это. Ярость. Стыд. Кровь на руках.
— Черт с тобой, — выдохнул он. — Звучит мощно.
Но кто тогда Артур? Кого ты нашел? Брандо? Оливье? Бертона?
— Никого.
Леманский посмотрел на часы.
— Он сейчас войдет.
Дверь люкса распахнулась без стука.
В комнату не вошли. В комнату ввалились.
На пороге стояло существо, которое, казалось, состояло из одних углов, перегара и ярости.
Молодой человек. Высокий, тощий, нескладный. Рыжие волосы торчали во все стороны, как солома после пожара. Лицо — карта Дублина: шрамы, веснушки, сломанный нос.
Одет в дешевый свитер грубой вязки, который был ему велик, и штаны, заляпанные грязью.
От него пахло элем и уличной дракой.
Ричард Харрис. Ирландец. Пьяница. Дебошир. Гений, которого выгнали из трех театров Лондона за то, что он ударил режиссера стулом.
— Кто это? — брезгливо спросил Уэллс, прикрывая нос надушенным платком. — Грузчик из доков? Ты заказал доставку мебели?
Харрис обвел комнату мутным взглядом. Увидел бутылку шампанского на столе.
Молча подошел. Взял бутылку. Отпил из горла, игнорируя бокалы.
Вытер рот тыльной стороной ладони.
— Сценарий — дерьмо, — прохрипел он. Голос звучал как скрежет камней в прибое. — Диалоги картонные. «О, благородный сэр»… Тьфу.
Никто так не говорил в пятом веке. Они говорили матом и рычали.
Дуглас напрягся, готовый вышвырнуть наглеца.
Но Леманский улыбнулся.
— Согласен, Ричард. Мы перепишем диалоги.
Но ты готов сыграть Короля?
— Короля? — Харрис рассмеялся. Злой, лающий смех. — Я сыграю вам дьявола, если нальете еще.
Но если вы дадите мне картонный меч, я засуну его вам в задницу.
— Мечи будут настоящими. — Леманский взял со стола чертеж. — Сталь 40Х. Закалка в масле. Вес — пять килограммов.
И грязь будет настоящей. И холод.
Мы едем в Шотландию. Мы будем жить в палатках. Мы будем мерзнуть.
Ты будешь сниматься босиком на льду.
Я хочу, чтобы зритель чувствовал запах твоего пота, Ричард. Я хочу видеть безумие в твоих глазах.
Ты — Артур. Бастард. Никто. Который вытащил меч и заставил мир подчиниться.
Харрис посмотрел на Леманского. В его голубых, ледяных глазах на секунду прояснилось.
