Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

Три недели.

Двадцать один день, которые показались мне длиннее, чем вся моя прошлая жизнь — и та, в двадцать первом веке, и эта, здешняя. Мы жили в режиме сжатой пружины, ожидая, когда она лопнет и ударит нам в лицо осколками катастрофы.

Но пружина выдержала.

Я стоял у выхода из «чистой зоны» фильтрационного лагеря. За моей спиной дымили трубы бани, ставшей для сотен людей чистилищем. Передо мной стояла толпа — та самая, что еще недавно готова была поднять меня на вилы, проклиная как отравителя и антихриста.

Теперь они молчали. Но это было другое молчание. Не угрюмое, чреватое взрывом, а благоговейное. Тишина храма после литургии.

Ворота распахнулись, и оттуда, из карантинного барака, вышли пятеро.

Первой шла женщина — та самая, что визжала громче всех, когда мы стригли её мужа. Теперь она сама была острижена наголо, голову плотно обхватывал платок. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, но она шла сама. А рядом, опираясь на её плечо, ковылял её сын — тот парнишка, которого мы вытащили с того света в первую ночь.

Толпа выдохнула. Люди подались вперед.

Женщина остановилась напротив меня. Я стоял на крыльце штабной избы, всё еще в защитном костюме, но уже без маски — в «чистой зоне» риск был минимален.

Она медленно, словно боясь расплескать что-то важное внутри, опустилась на колени прямо в утоптанный, грязный снег.

— Барин… — её голос дрожал, срываясь на хрип. — Андрей Петрович… Спаси тебя Христос.

Она поклонилась в землю, коснувшись лбом наста.

— Живой… И Васька живой… И муж… — она подняла на меня глаза, полные слез. — Ты уж прости меня, дуру грешную. Думала — травишь. А ты… ты смерть отогнал.

За ней на колени начали опускаться другие. Один за другим. Мужики снимали шапки, обнажая такие же бритые черепа, блестящие на морозе. Бабы крестились.

— Спаситель…

— Огненный барин…

— Чудотворец…

Я смотрел на это море склоненных голов и чувствовал не триумф, а безумную усталость. Они видели чудо. Я видел гигиену, хлорку и жесткую административную волю. Они благодарили Бога и меня. Я благодарил статистику и въевшийся в подкорку алгоритм действий при ЧС.

— Встаньте! — крикнул я. Голос мой прозвучал сухо и твердо. — Не мне кланяйтесь. Себе кланяйтесь, что ума хватило послушаться. И врачам моим, что не спали три недели.

Я спустился с крыльца, подошел к женщине и поднял её за локоть. Она была легкой, почти невесомой — болезнь и скудный паек сделали свое дело.

— Иди домой, мать. Откармливай своих. И помни: чистота — это жизнь. Вшей увижу — лично выгоню обратно в лес.

— Не увидишь, барин! — горячо зашептала она, целуя рукав моей пропитанной воском робы. — Кипятком всё ошпарю! Золой вымою!

Вечером в конторе я сидел над листами бумаги, сводя цифры. Статистика — самая циничная из наук, но сейчас она была моей главной защитой.

Яков, мой химик-студент, сидел напротив, вписывая данные из лазаретных книг в сводную таблицу.

— Ну, что там? — спросил я, не отрываясь от своего отчета.

— Невероятно, Андрей Петрович, — пробормотал Яков, протирая очки, которые постоянно запотевали в натопленной избе. — Просто… феноменально.

Он развернул лист ко мне.

— Смотрите. По нашим данным, в Нижнем Тагиле смертность перевалила за тридцать процентов. В рабочих слободках — до сорока. Мрут семьями, бараками. Трупы не успевают вывозить, складывают в штольни.

Я кивнул. Это я знал. Разведка Игната и Степана доносили страшные вещи. Тагил превратился в огромный морг.

— А у нас? — спросил я.

— В карантинном лагере, среди тех, кто поступил уже с симптомами — двенадцать процентов, — Яков ткнул пальцем в колонку цифр. — Это те, кто пришел уже «тяжелым». А среди тех, кто заболел уже здесь, в изоляции… всего три процента. Три!

Он поднял на меня взгляд, полный юношеского восторга.

— Андрей Петрович, вы понимаете, что мы сделали? Мы сломали хребет эпидемии. В чистой зоне, внутри периметра основного лагеря и на приисках — ни одного нового случая за неделю. Ни одного!

Я тяжело выдохнул. Три процента против сорока. Это была не просто победа. Это был разгром.

— Пиши чистовик, Яков, — приказал я. — Каждую цифру проверь трижды. Этот отчет ляжет на стол губернатору, а может, и самому Великому Князю. Если Демидов попробует вякнуть, что я тут людей морил голодом или издевался — я эти цифры ему в глотку забью, как кол осиновый.

В дверь деликатно постучали.

— Войдите!

На пороге появился Елизар. Старовер мял в руках шапку, но вид имел решительный. За его спиной маячили еще двое бородатых мужиков из «кержаков» — самых упертых ревнителей старой веры, которые еще неделю назад плевали в сторону моих «дьявольских котлов» с дезинфектором.

— Ну что, Елизар? — спросил я, не вставая. — Опять бунтовать пришли? Или иконы мироточить начали от моей хлорки?

Елизар степенно поклонился в пояс.

— Прости, Андрей Петрович, за хулу прошлую. Слепы были.

— И что теперь прозрели?

— Видим, — прогудел он. — Своими глазами видим. Соседи наши, что в Тагил подались — сгинули. А наши, что в твоей «прожарке» побывали — живые ходят. И волосы отрастают, и сила возвращается.

Он помолчал, переглянувшись со своими спутниками.

— Мы это… просить пришли.

— Чего?

— Воды той… — Елизар понизил голос, словно говорил о чем-то сакральном. — «Мертвой». Той, что воняет едко.

Я едва сдержал улыбку. Хлорка. Обычный раствор, который они называли отравой.

— Зачем она вам? Вы же говорили — нутро жжет, душу губит.

— Так то если пить, — рассудительно заметил один из бородачей. — А мы приметили: где той водой полито, там гадина ползучая, вошь окаянная, дохнет сразу. И хворь не цепляется.

— Дай им воды, Андрей Петрович, — попросил Елизар. — Избы они помыть хотят. И углы пролить. И порты свои вымочить. Видно, Господь попустил тебе знание, как бесовскую нечисть изгонять. Вонюча она, вода твоя, страсть как, но, видать, бесу от неё еще тошнее, чем нам.

Это была окончательная капитуляция. Старая вера заключила пакт с новой наукой, признав в хлорке не яд, а богоугодное оружие.

— Яков, — сказал я, поворачиваясь к студенту. — Выпиши