Легализация - Валерий Петрович Большаков
Впрочем, подобное замечалось и за моими одноклассниками – мы все понимали, чувствовали, что это лето – последнее.
Ну, да, конечно, чаще всего я посматривал на Кузю, хотя даже в мыслях привыкал звать её Наташей. Когда наши взгляды встречались, мою грудь теснила неловкость подростка, впервые увидавшего девушку «без ничего». Однако Наташа смотрела так ласково, с такой кроткой благодарностью, что меня мигом накрывало сладостное, непередаваемое облегчение.
Я и сам был бесконечно признателен за «соблазн», за «милое коварство». В день последнего звонка количество «случайных» касаний и дразнящих взглядов перевалило в новое, чудесное и блаженное качество, и мы с Наташей освободились от давящей тягости желания. Занялись любовью, не любя… Хм…
Вообще-то, Джеймс Бонд был прав, утверждая, что вожделение – самый честный вид амурных отношений. Страсть и притворство несовместны…
Полон приятных дум, я не сразу уловил зовущий голос.
– Дюша-а!
Меня догоняла Яся. В белом передничке поверх глухого коричневого платья с подолом чуть выше колена, но в туфельках на каблучке, она являла собой превосходный образчик выпускницы, которой школьные правила уже не писаны.
– Кричу ему, кричу, – сердито проговорила Ясмина, задыхаясь, – а он как будто и не слышит!
– Извини, – расплылся я, мешая смущение с радостью, – задумался.
– Задумался он… – проворчала девушка по инерции, и церемонно взяла меня под руку. – Ты, наверное, сегодня единственный, кто придёт без шпаргалки… Да?
– Ну, не знаю… – затянул я, и удивился слегка. – А тебе «шпоры» зачем? Ты же, вроде, дружишь с математикой?
– Ну, мало ли… – неопределённо изрекла подруга. – На всякий случай.
Я кивнул, изображая понимание. В пятницу у нас был первый экзамен – мы писали сочинение. И заработали свои первые оценки – одну за «чистописание», другую – «за раскрытие темы».
Стыдно признаться, но грамотным я стал уже после школы – много «копирайтил», познавая правила не в теории, а на практике. Но это было в той, «прошлой» жизни, смутно памятной, как чужой сон.
А сегодня у нас второй экзамен, и тоже письменный – по математике. Напишем контрольную, и нам выставят сразу три оценки – по алгебре, геометрии и тригонометрии…
– Дюш, смотри! – Яся пихнула меня в бок. – Не по твою ли душу?
У самой школы белел громадный, высокий телевизионный автобус. Спереди в нём угадывался «ЛиАЗ», но боковых окон почти что не было, зато целый ворох гибких кабелей утягивался в распахнутые школьные двери.
– Чего это – по мою? – буркнул я. – Мало ли…
– Ой, да ла-адно! – заворковала моя спутница. – Ты же наша телезвезда!
– Наговоришь тут…
Мы окунулись в тень школьного вестибюля и поднялись на второй этаж, осторожно переступая вьющиеся провода. Школа пустовала, и гулкие голоса разносились по коридорам, дробясь в неразборчивые эхо.
– Ага, вот вы где! – услыхал я добродушный баритон, а затем из класса вышагнул мужчина лет тридцати в стильном костюмчике явно нездешнего кроя. Кончик широковатого носа незнакомца едва удерживал дужку очков, а внимательные глаза глядели на меня поверх оправы, бесцеремонно кадрируя. – Доброе утро, Андрей! Меня зовут Пётр Ильич, как Чайковского, хе-хе… – зажурчал он. – Немножко корреспондент, немножко режиссёр… М-м… Прошу нас извинить за вторжение и помехи – работа такая! Мы с Центрального телевидения, нужно снять и сам экзамен, и вас, и… Ну, и пару слов на камеру!
– Снимайте, – деланно вздохнул я, и слегка отступил, завлекая Ясю в фокус внимания Петра Ильича. – Знакомьтесь, Ясмина Акчурина! Моя одноклассница, комсомолка, кандидат в мастера спорта по шахматам – и просто красавица!
– Дюш… – стеснённо пискнула «старлетка», затравленно озираясь, но телевизионщик уже хищно улыбался, подзывая оператора.
– Дим!
Тот выплыл из класса – мелкий, узкоплечий, словно гнущийся под весом видеокамеры – и объектив холодно блеснул фиолетовым, запечатлевая Ясю.
– Не всё ж мне одному, – ухмыльнулся я в оправдание.
– Стоп! Снято! Андрей, прошу в класс.
Я галантно пропустил вперед мою спутницу, и она шепнула на пороге тоном мультяшного Волка:
– Ну, Дюша… Ну, погоди!
Секундное беспокойство живо растворилось во мне, стоило увидеть нежный румянец и черный блеск зрачков.
«Не обиделась!»
А в классе вибрировала тихая паника. У самой доски сплотились три стола, заставленные пышными букетами в трехлитровых банках. За цветами прятались Зиночка с Биссектрисой, завуч Светлана Афанасьевна и перепуганный чин из ГОРОНО – в его глазах за толстыми линзами очков плескался тоскливый ужас. Бедняга явился «поприсутствовать», а угодил на съемочную площадку!
Учительский «президиум» словно отражался в 10-м «А» – гаврики и гаврицы изображали образцовую дисциплину и примерное поведение – спины прямые, руки сложены на партах, взгляды устремлены куда-то вперед и вдаль, за темно-коричневую плоскость классной доски.
– Здравствуйте! – вежливо поздоровался я.
Педагогический коллектив ответил судорожными кивками, а Светлана Павловна выдавила:
– Садись, Андрей. Яся… Садись.
Проходя между рядов, я не выдержал накала благочестия, и громко шепнул:
– Дышите!
Кузя фыркнула, Женя хихикнула – и класс как будто расколдовали. Девчонки и мальчишки оживились, задвигались, а Петр Ильич, перешагнув порог, одобрительно кивнул:
– Вот-вот-вот! Расслабляемся, расслабляемся! Больше жизни!
Окончательную точку поставил запоздавший Паштет – он ворвался в класс, искательно улыбаясь. Ему и камера видна была, и посторонние, но Паха обращал на них ровно столько же внимания, сколько заносчивый английский лорд уделяет его прислуге.
– Здрасьте! – залучился он, приветствуя Зинаиду Эриковну, и шмыгнул на место.
– Ребята и девчата! – с чувством сказал «немножко режиссёр». – Нам надо снять не парадную картинку, а обычный экзамен в обычной ленинградской школе, пусть даже с уклоном в «инглиш». Понятно, что выпускные для вас впервые, но они для всех бывают раз в жизни! Да и входить в роль не придётся. Просто будьте собой! Пишите, думайте, перешёптывайтесь… Живите! Мы сейчас раздадим вам обычные листки бумаги… На тех, что проштемпелёваны школьной печатью, напишете контрольную, когда мы уйдем, а сейчас… Ну, как бы порепетируйте, что ли, изобразите сдачу! И не пугайтесь, если уроните ручку или скажете не то – мы потом всё смонтируем, как надо, наложим музыку… Поняли?
– По-оняли… – прошелестело по классу.
– Отлично! – бодро сказал Петр Ильич. – Свет! Камера! Мотор!
Звукооператорша, засевшая в передвижной телестудии, отозвалась автобусным гудком. Пара осветителей в мешковатых синих спецовках повели мощными «юпитерами», разбавляя солнечный свет, бьющий в окна, а тощий камерамен обронил неожиданным баском:
– Готов.
– Начали! – резко скомандовал ведущий, и заговорил в несколько театральной манере, пользуясь приёмами сценической речи: – Мы ведём свой репортаж из двести семьдесят второй школы Ленинграда. В школе
