Оревуар, Париж! - Алексей Хренов
Кноблох чуть склонил голову.
Через минуту на столе появился ещё один саквояж — несколько толще первого и куда более внушительный на вид. Лёха неторопливо проверил замки, перелистал пару пачек, послушал характерный шорох банкнот и только после этого удовлетворённо кивнул.
Ящик даже опломбировали печатями Лувра, нашедшимися в шкафу у стены. Бумаги подписали быстро, сухо и без лишних слов — так подписывают документы, за которыми следует длинная цепочка последствий.
Шпангель прижал ящик к груди с выражением человека, который несёт не просто картину, а концентрированную философию Европы, аккуратно упакованную в фанеру и сургуч.
— Я вам максимум могу дать три, — сказал им Лёха на прощание, — может быть, даже четыре часа до того, как вас начнут искать на всех дорогах.
Через двадцать минут ещё одна машина с двумя любителями быстрой езды присоединилась к автопробегу в сторону Швейцарии.
Лёха остался в кабинете один.
Посмотрел на два кожаных саквояжа на столе. Потрогал вышивку «Directeur».
— Хороший сегодня день, — пробормотал он. — Очень культурный.
И тут в кабинет буквально влетел Жан-Поль. Не вошёл — влетел, как с пробежки под обстрелом. Губы у него тряслись, глаза занимали поллица, а воздух он глотал так, будто только что пробежался несколько раз вокруг Лувра.
— Кокс! Скорее!!!
Лёха медленно повернул голову.
— Если это опять про культуру, я сегодня больше не принимаю, — устало произнёс наш герой, поглаживая саквояж. — Культурная программа перевыполнена.
— Немцы! — выдохнул Жан-Поль.
Глава 19
Три улыбки для фюрера
Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.
Лёха аж подпрыгнул от слов Жан-Поля, вся вальяжность слетела с него в один миг.
— Немцы! Кокс, бежим! Они схватили Анри, смотрителя, и пошли ко входу в подвал!
На секунду всё стало удивительно тихим. Как бывает перед грозой — когда птицы вдруг перестают орать, а воздух густеет.
Лёха покачал головой, словно отгоняя лишние мысли, и полез в наплечную кобуру за револьвером. Ехать в бурлящий Париж без оружия он посчитал верхом глупости. Как он умудрился не потерять этот раритет во время пьянки, оставалось загадкой даже для него.
На аэродроме после приземления с «Кольтом» вышла досадная история. Его Colt M1911, тяжёлый и надёжный, как чугунная сковорода, остался без единого патрона. На аэродроме только развели руками и посмеялись — одиннадцать сорок три? Месье, вы ошиблись континентом, вам в Техас!
Со «Шмайсером» — MP 38 — теперь внутри Кокса посмеялся уже Лёха. Пройтись по Парижу до Мулен-Руж с немецким автоматом через плечо — это почти как выйти на Плас Пигаль с плакатом «все французы — козлы». Спасибо, в другой раз.
В итоге Лёха махнул рукой на всю эту пистолетную арифметику и спросил у Эмануэля, нет ли чего-нибудь понадёжнее и по-французски законного. В результате нехитрых махинаций Лёха стал обладателем французского Revolver Modèle 1892, очень похожего на «Наган». Ну или, по крайней мере, Лёха так себе представлял «Наган».
Неброский, даже изящный, с аккуратным барабаном на шесть патронов и тонким стволом. Сталь была потёрта на углах, но без ржавчины, механизм ходил мягко, по-французски аккуратно. На рамке — клеймо Mle 1913. Ему насыпали патронов — восемь миллиметров, французские, с тупой пулей. Лёха посмотрел на револьвер и слегка офигел от такого авангардизма.
Он всё-таки как-то не представлял себя и барабанный французский револьвер в одной упряжке. Не его стиль. Не та эпоха. Но спорить с реальностью было глупо. Он вздохнул, щёлкнул барабаном, проверил защёлку и в итоге запихнул странный французский револьвер в кобуру.
Ну да не в атаку ходить решил Лёха, рассматривая своё новое приобретение у самолёта. И, как водится, он ошибался.
Он большим пальцем взвёл курок и кивнул Жан-Полю, вооружённому здоровенной палкой.
— Бежим.
Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.
Лейтенант флота Фукс, к тому времени уже несколько лет служивший не столько флоту, сколько тихим и малопонятным интересам Его Величества, озвучиваемым Ми-6, пересёк Ла-Манш на одном из транспортных самолётов Королевских ВВС с тем лёгким недовольством, которое испытывает профессионал, когда работа начинается слишком спокойно. Самолёт шёл ровно, облака расходились покорно, зенитки молчали, и даже немецкие истребители не соизволили появиться на горизонте. Париж встретил его почти буднично, будто в Европе не рушился порядок вещей, и даже вывески на парижских министерствах приветствовали его спокойно и строго.
Фукс сошёл на аэродром с папкой в саквояже — с безупречными печатями Национальной галереи Лондона. Удостоверение Ми-6 лежало в подкладке кителя — там, где его и следовало держать: ближе к сердцу, но подальше от чужих глаз. Целый день он провёл в визитах, аккуратно расставляя английские интонации и французские комплименты, выслушивая пространные речи о судьбе цивилизации, о долге союзников и о том, что всё ценное давно и надёжно эвакуировано в замки Луары. Говорили об этом, словно лично выносили ящики на плечах, хотя было видно — в лучшем случае видели только списки.
Когда Фукс добрался до Лувра, он ожидал увидеть тишину и бюрократическую пыль. Вместо этого перед служебным входом стоял фургон ассенизаторов — с потёртыми бортами, облупившейся краской, сияющим мастером туалетных дел на борту и таким запахом, который не оставлял сомнений в его предназначении. Три фигуры в рабочей одежде двигались с той сдержанной точностью, которую трудно вытравить из профессиональных военных даже на пенсии.
Фукс задержал взгляд на их резиновых сапогах, на руках, на том, как один из них машинально проверил положение кобуры под курткой. Сантехники, ага.
— Трубопроводные войска, если точнее, — мрачно подумал Фукс.
Он оглянулся по сторонам и скользнул следом, словно это было самым естественным шагом на свете — сопровождать трубопроводные войска в храм искусства. Служебная дверь поддалась без усилия. Внутри было пусто и странно тихо. Вахтёр отсутствовал, будто ушёл на обед и забыл вернуться в собственную жизнь.
Фукс заглянул за угол и изогнул бровь, что в его мимике выражало крайнюю степень удивления.
На узкой кушетке лежал культурно связанный человек — краснолицый, с растрёпанными волосами, отчаянно извивавшийся и пытавшийся вытолкнуть кляп. Его ботинки ритмично били по деревянному основанию, создавая нервный аккомпанемент происходящему.
Фукс вздохнул, подошёл и аккуратно вытащил тряпку.
На него немедленно обрушился поток слов — быстрых, горячих, полных праведного гнева и изобретательной французской брани. Речь шла о трёх охреневших говночистах, о варварстве, о том, что
