Долг - Андрей Алексеевич Панченко
Пока духи смотрели на нас, пока тянули людей к занятым высотам и пытались понять, откуда ждать главного удара, джелалабадцы скрытно прошли своим маршрутом и ударили сзади. Тихо у них тоже не получилось, но внезапность сработала. К рассвету укрепрайон взяли почти полностью. Лобанов передал это шёпотом, будто боялся спугнуть удачу:
— Карера наша. Основные склады захвачены. Пещеры чистят. Сопротивление отдельными очагами.
Равиль приподнял голову:
— Всё? То есть мы тут зря героически мёрзли?
Быков даже не посмотрел на него.
— Не зря. Если бы духи не были бы заняты нами всю ночь, нихрена бы не получилось.
Но радость быстро кончилась. Почти сразу выяснилось другое: часть наших групп, преследуя отходящих духов и занимая гребни, вышла дальше, чем планировалось. А дальше уже была пакистанская сторона. На карте это выглядело просто — линия, цифры, отметки. На земле никакой линии не было. Те же камни, те же тропы, те же седловины.
Только стрелять оттуда начали совсем по-другому. Сначала по дальним хребтам ударили миномёты. Потом ниже, по позициям у границы, легли первые артиллерийские разрывы. Не духи. Слишком ровно, слишком грамотно, с пристрелкой и переносом огня. Морозов смотрел в бинокль на дальнюю сторону седловины и тихо сказал:
— Паки подключились.
Никто не переспросил. Нам и самим всё было видно, как на ладони. Соседние хребты тонули в пыли от разрывов снарядов и мин.
Через полчаса бой разгорелся уже по-настоящему. Со стороны Пакистана к Карере пошли подкрепления. Не десяток и не два, гораздо больше. Целые группы, цепочки, потом почти толпы, рассредоточенные по распадкам. Лобанов передал данные от штаба: до тысячи человек. Может, меньше. Может, больше. В таких горах никто точно не считал. Но когда из-за одного перегиба высыпает сразу несколько десятков вооружённых людей, а за ними идут ещё и ещё, цифры перестают казаться штабной фантазией.
— Вот теперь, Равиль, — сказал Морозов, не отрываясь от бинокля, — можешь попробовать ДШК.
Равиль мгновенно оживился.
— Сектор?
— Седловина. Бей по скоплениям. Короткими.
Трофейный ДШК заговорил почти сразу. После автомата и даже ПКМ его звук казался не стрельбой, а работой какого-то механического молота. Первая очередь ушла чуть выше. Равиль выругался, поправил наводку. Вторая легла по тропе перед бегущими фигурами. Духи рассыпались за камни.
— Вот так, — спокойно сказал Быков. — Уже лучше.
И тут по нам прилетело. Первый снаряд разорвался ниже гребня, на склоне, по которому мы вчера поднимались. Земля и камни поднялись вверх чёрным фонтаном. Второй лёг левее, ближе к АГС. Третий ударил за хребтом, уже с той стороны.
— Ложись! Арта!
Все вжались в камни. Пакистанская артиллерия била по высотам вдоль границы. Не только по нам. Весь хребет начал содрогаться от разрывов. Где-то правее, на соседней вершине, взрыв накрыл каменную позицию — вверх полетели обломки, пыль, куски мешков.
Находится под артобстрелом мне приходилось впервые. Нет, и до этого базу обстреливали из минометов, безоткаток и РСов, но тогда это были кратковременные налеты, которые бойцы пережидали в основательных укреплениях, да и били духи там больше по площадям. Тактика — укусить и свалить, пока тебя за жопу не взяли. А тут по нам работали всерьез и чем-то крупнокалиберным, а из укрытия — только не высокая каменная стенка.
Нам ещё в учебке инструктора про такие ситуации рассказывали, теорию нам давали, если так можно сказать, потому что никто из них тоже под обстрел не попадал.
Нам говорили, что, если ты слышишь свист — значит, снаряд летит не в тебя. «Твой» снаряд летит бесшумно или издает короткое, нарастающее «ш-ш-шух», которое обрывается ударом. И это оказалась чистой правдой, правда только до первого близкого разрыва. Потом ты уже ничего не слышишь и не видишь. Если снаряд рванул рядом, наступает «ватная» тишина, прорезаемая тонким, высоким писком в ушах. Контузия. Во рту мгновенно пересыхает, появляется отчетливый металлический привкус или вкус жженой серы и гари. Запах тротила — кислый и едкий — забивает ноздри. Взрыв воспринимается не ушами, а всем телом. Это резкий толчок в грудь и живот, будто ударили бревном. Земля под тобой перестает быть твердой — она начинает ходить ходуном, вибрировать и буквально «выталкивать» тебя наружу. Тело пытается стать как можно меньше. Я буквально вжимался в камни, стараясь слиться с ними. Мышцы сведены судорогой, пальцы судорожно роют грунт, голова инстинктивно вжимается в плечи. Мир сужается до куска земли перед глазами: травинки, камешка или кроссовок товарища. Всё остальное перестает существовать. Ощущение беспомощности. В отличие от стрелкового боя, при обстреле от твоих навыков почти ничего не зависит. Это «лотерея смерти».
Я молился. Никогда я в церковь не ходил и набожным не был, но сейчас, когда снаряды падали на хребет с ритмичностью метронома, я молил Бога, чтобы это всё поскорее закончилось. Лучше штурм высоты под пулеметным огнем, чем всё это…
Наши тоже ответили почти сразу.
Снизу, в пойме Кунара, заговорили Д-30. Глухие удары приходили с задержкой, потом снаряды ложились по распадкам, откуда шли подкрепления. Чуть позже ударил «Град». Небо за спиной прошило шипением, и где-то далеко впереди склон вспух целой цепью разрывов.
Но духи всё равно шли. Не сплошной массой, как в кино. Они просачивались по тропам, ложбинам, каменным карманам. Часть пыталась прорваться мимо нашей высоты к Карере. Видимо, рассчитывали под прикрытием обстрела ударить по джелалабадцам с тыла, вернуть хотя бы часть укрепрайона. Морозов это хорошо понимал. Обстрел ещё не закончился, а он уже выкрикивал команды, между грохотом от разрывов.
— Не дать пройти через седловину! Серёгин, работай по нижней тропе! АГС — по ложбине! ДШК — держать верхний карман!
Я с трудом преодолел свой страх и подняв голову прижал ПКМ к плечу, поймал в прицел серые фигурки, мелькающие между камнями, и нажал на спуск.
Теперь уже началась не короткая стычка за позицию. Теперь начался настоящий большой бой. Везде.
Внизу били наши пушки. С той стороны отвечала пакистанская артиллерия. По соседним высотам стреляли миномёты. Над Карерой висела пыль и дым. Работали АГС, глухо бухая очередями. Трофейный ДШК бил с нашего гребня по тропам, не давая духам поднять головы. А они всё равно лезли.
Первую длинную очередь я дал почти не целясь — целей было слишком много. Внизу, среди серых камней и осыпей, мелькали фигуры. Кто-то перебегал короткими рывками, кто-то полз, кто-то карабкался вверх, цепляясь руками за уступы. ПКМ бил тяжело
